Loading...
Menu
Ebooks   ➡  Fiction  ➡  Western

Сицилия из рук в руки. (Из романа "Франсуа и М

{background:transparent;} p{background:transparent;}.

p{background:transparent;}.

Анри Коломон

Сицилия из рук в руки

выборки из романа «Франсуа и Мальвази»

p{background:transparent;}.

{background:transparent;} p<{background:transparent;}.

© Анри Коломон, 2016

{background:transparent;}
p<>{background:transparent;}. Разменной монетой называли такие итальянские владения переходившие в игре сильных держав меж собой. И именно поэтому ввиду такой заброшенности и оставленности на тех землях возникали такие личности, которые вполне могли бы стать королями и даже величались как короли даже до самых поздних недавних времен. Отсюда все возникшие страсти и чаяния по накатанной дилемме человека сильного со слабой государственностью.

p<{background:transparent;}.

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

{background:transparent;} {background:transparent;}

Оглавление {background:transparent;} {background:transparent;}
  1. {background:transparent;} Сицилия из рук в руки
  2. {background:transparent;} © Анри Коломон, 2016
  3. {background:transparent;} Книга IV. Этот Амендралехо
  4. {background:transparent;} Часть I. Revolution {background:transparent;}
    1. {background:transparent;} * бушует людей океан, ревут пересудов волны *
    2. {background:transparent;} * Турфароллова чистка от «стоящих» *
    3. {background:transparent;} *переговоры с бывшим ничтожеством, простое предложение *
    4. {background:transparent;} * с глазу на глаз *
    5. {background:transparent;} * зажигательная речь *
  5. {background:transparent;} Часть II. Вылитая Копия
  6. {background:transparent;} Часть V. Второй Франсуа {background:transparent;}
    1. {background:transparent;} * вера, надежда, любовь *
    2. {background:transparent;} * revolution *
    3. {background:transparent;} * встреча старых друзей*
    4. {background:transparent;} * сапог европы *
    5. {background:transparent;} * удар ниже пояса *
    6. {background:transparent;} * приглашаем вас на карнавал *
    7. {background:transparent;} * пир на весь мир *
    8. {background:transparent;} * всё хорошо, что хорошо кончается *
    9. {background:transparent;} Оглавление

{background:transparent;} {background:transparent;}

© Анри Коломон, 2016

Действия романа разворачиваются на фоне общеевропейской войны за Испанское Наследство в начале XVIII-го века по Рождеству Христову. Несмотря на затронутые многие места Европы и даже Магриба, основное повествование происходит в диковатом разбойничем углу острова Сицилия, куда волей случая занесло наших героев.

{background:transparent;} {background:transparent;}

Книга IV. Этот Амендралехо {background:transparent;}
p{background:transparent;}.

Любовь —

Зачем ты мучаешь меня?!

Сгорю ли я?!

— Сгорю ли я?!

Сгорю ли я в порыве страсти!

Иль закалят меня напасти!

И в этой пытке!

— И в этой пытке!

И в этой пытке многократной!

Рождается клинок булатный!

{background:transparent;} {background:transparent;}

Часть I. Revolution

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • бушует людей океан, ревут пересудов волны *

В английском парламенте после известий с северной войны произошла очередная смена правящей партии. Россия побеждала Швецию. На пирушках лилось: «за учителей!», то есть за тех же шведов, про которых поговоркой добавлялось: «как под Полтавой». Польский король вернул себе престол, новый русский флот одерживал первые победы над сильнейшим по тем временам шведским.

И так как тори являлись противниками усиления Российской империи в Балтийском море и сторонниками сближения с Францией, то сменив вигов, резко сменили внешнюю политику, впрочем не настолько чтобы встать на сторону последней, против которой они продолжали пассивно воевать. Англия официально не вышла из Большого Альянса. Так как преследовала с его победой свои цели, но запретила герцогу Мальборо, главе вигов, допускать какие-либо военные действия с противником, и в то же время не собиралась выводить с театра войны свои войска.

В 1711 году умер Леопольд I Габсбург, император Священной Римской империи. Трон занял его сын Эрцгерцог Карл, под именем Карла IV воевавший за Испанию, и принадлежавшие короне американские и европейские владения, что грозило повторением времен Карла V и способствовало отходу от коалиции княжеств и монархий в составе самой империи.

Двойственная политика тори, фактически выключившая Англию из коалиции, вносила нерешительность в действия союзников, заставляя Евгения Савойского втягиваться в позиционную войну за крепости и коммуникации, что оказалось большой ошибкой. Виллар прибег к иной решительной тактике и обманным маневром разбил австро-голландские войска в Денен в июле упомянутого года.

Все это позволило французскому королю, прежде добивавшегося мира даже ценой отказа от Испании, в новой, совершенно изменившейся в его пользу обстановке на равных вести переговоры в Гертруденберге и Утрехте, важные для судеб Европы заканчивающейся войны и влияющие на расстановку сил главным образом в самих испанских владениях бывших, и имеющихся по сию пору.

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

Однако подходила к концу уборка винограда, а из всех вестей, ходивших без особого внимания на Сицилии, так ни одна ничего не сообщала. Впрочем изнуренную грабительскими налогами Сицилийскую провинцию, находящуюся на периферии общеевропейской войны, события той мало интересовали, так как до сей поры непосредственно не касались ее самой. Единственное что народ ждал от нее, это скорейшего ее завершения, являвшегося причиной возрастания налогов, а вместе с ними тяжелейшего гнета, являвшегося следствием этого и необходимым этому, что было в духе властвования всяким испанским властям. На ведение войны требовались средства, значит нужно было как можно больше выжать денег в виде больших налогов и дополнительных поборов.

Войне казалось не было ни конца, ни края. И в самом деле за ту дюжину лет что она велась, с ней могли свыкнуться, как свыкаются с новой монетой или правителем, новым веком и считать самом собой разумеющимся. И как было не привыкнуть, когда причины побудившие войну заварились в прошлом веке.

Неаполитанское королевство, или вице-королевство, коль уж правитель был давно не король, было занято своими заботами о хлебе насущном в пору сбора винограда, предоставлявшегося им. По-прежнему в поте лица трудился крестьянин — основной производитель и кормилец страны, ему подсоблял редкий работник или подмастерье, и кто как не трудовой люд являлся выразителем чувствования ухудшающейся жизни, и самим чувством того расположения, кое нисколько не улучшилось. А наоборот с ухудшением вызывало в народе резкое недовольство.

Страна, работая и видя сколько из сделанного предстоит лишиться, отдавая труд в виде налогов за море, в своем развитии топталась на месте, что значит потихоньку деградировала в этом отношении, по сравнению с другими государствами, кои оставляли свой продукт при себе, более менее идя вперед на возрастающих с ним потребностях, и потенциях с ними. Подвластная, она была сравнима с тем хилым ребенком, который не щадя себя урабатывается на хозяина, сам при этом отстает в своем развитии от сверстников.

И все-таки Неаполитанское вице-королевство похожее на сапог с окончанием Аппенинского полуострова, пинающий краеугольный камень — Сицилию, было по-своему романтично в своем средневековом укладе, в котором становилась ни чем иным как присущей и естественной надобностью, даже нищетой. Страна консервирующая феодализм, как Европа начала его своевременно подмывать, находясь за сильнейшем католически-феодальным барьером Папской области, оставалась на периферии, все явственней становясь задворками.

Но вместе с тем одинокий в море юг Италии никогда не будучи полнокровно развитым, жил обычными старинными отношениями, не бывшими отжившими и ввиду естественности не были так же отживавшими и подгнивавшими, отдавая опухолью на челе, как во многих других странах.

Бедность, или даже неразвитость, необъяснимо заглаживались в романтические краски ландшафтом природы, былой римской памятью, архитектурой и культурой — в общем всем тем что составляет облик страны, сдобренной самыми разнообразными нравами господскими, бандитскими, антииспанскими, нищенствующими. Последнее особенно преобладало с городской беднотой — лаццарони, оставшимися как будто со времен империи Рима, как и тогда занимавшиеся бродяжничеством, попрошайничеством, различными стяжательствами на жизнь, хотя уже и не брезговали подвернувшейся какой работенкой. Все вместе это и создало тот вид человека, с духом и плотью итальянской, что назывался и представлял из себя лаццарони — городской бедняк, а то и нищий, заполнявший окраинные кварталы и как-то не весть на что живший.

Продолжало беднеть и разоряться мелкое, даже среднее дворянство — вовсе привелегированная прослойка населения в основном допуском на службу и отсутствием налогов с владеемой землицы — составлявшими основными поддерживающими источниками дохода. У той же высшей части знати, у которой эти источники полнощно били, как казалось из рога изобилия, была более чем богата, как всякая высшая аристократия небогатой страны, мнение о которой складывается преувеличенным, питаемой контрастностью и так же большой значимостью денег, там где их мало.

Урожаи нынешнего года выдались удачными, нисколько заметно не пострадав от засухи и прочей различной порчи, но существенных сдвигов к улучшению хозяйственного положения не произошло, как это должно быть после одного двух или нескольких урожайных лет, когда излишки останутся на существование, а само это на общее состояние мало повлияет.

Конечно страну наводнит кое-какая монета за вывезенное вино, прибавится продажного, затребующего больше рабочих рук, понизятся до времени цены и можно ожидать подъем, но грянут налоги и снятая шапка уйдет владычице, снова обескровив, оставив заниматься прямым проеданием излишнего лишнего, только через него представляя удовлетворять потребности в большем.

Излишнее, посчитанное в какой-то части урожая крестьянина увозилось в виде денег с проданного, что было тоже самое, ими испанский король расплачивался с солдатами и за различные издержки, связанные с ведением войны, иначе говоря платил теми же самыми налогами, которые пойдя с обложенной части урожая в виде денег, потом снова превращались в то же самое, но уже для получателя денег за службу. Так циркулировала система государствования, власть над одними с силой другого с частью пользы для подвластной силы и общим для главного, много большего, чем нежели один король. Но королю, как никому другому из правящего класса менее всего нужны были сами деньги, но ощущение полной власти и сама власть, используемая за огромные деньги. Чем сильнее нужна была власть, тем большие деньги становились нужны, и чем виртуозней власть добывала деньги, с тем чтобы продолжать как можно безраззорнее добывать их у подданных, тем лучше она ими принималась и положение ее было надежно. Сначала и новый король из Франции принимался, но затем по мере того как он завел войны и стал широко брать на них у своих подданных, то так же опостылел. Хотя, конечно, поначалу поборы на войну успокаивающе действовали на обложенных более высоким налогом, так как война сильно воздействовала в те времена на непритязательные умы налогоплательщиков, терпеливо ожидавших окончания, затем подуставших и возроптавших. Со временем когда стало приходить прозрение и стало совсем невмоготу прикрывать этим чувство собственного бессилия, антииспанские настроения росли как на сдобренной почве. Все большее количество людей принимало сторону монсеньора Спорада, либо же становились ярыми его сторонниками, но большинство не более чем лояльно относилось к нему, как к возможно новому правителю, так как в народе его недолюбливали по тем значимым для народа приметам или причинам, которые определяют мнение о нем. Жесткого, властного властолюбивого Монсеньора побаивались любить и даже боялись, поэтому все те кто так, или иначе занимал антиправительственную сторону оставались оставаться спокойными противниками существующей власти, пополнив собой все увеличивающуюся неофициальную партию уличного болтуна.

Подобное положение вещей в былые времена, там где кровь у людей была горяча, при наличие общего острого недовольства легко выливалась в восстания…, хотя люди всегда дело свое знали и не смотря ни на какие обстоятельства во время сбора урожая, и работ с ним связанных, непременно занималась им.

Несомненно накаленность обстановки, пока видимой спокойно, необходимо было всячески исправлять, притуплять только снижением гнета. Но в нынешние же времена ничего такого и тому подобного сделать было не в силах, не снизить же налоги, которые /пришел от короля указ/ должны быть еще слегка увеличены. И поэтому из мер всяческого исправления у губернатора князя де Карини оставались в руках только лишь чисто профилактические меры: как распустить слухи что налоги по-видимому опять на чуть-чуть повысятся и взимать будут поэтапно — сумбур, который хоть как-то подготовит настроенность населения, пока оно занято делами не терпящими задержек.

Проходило время особенно ответственное для различного рода скупщиков, перекупщиков, коммивояжеров и всех тех, кто с этим связан в нарождавшейся буржуазии, а так же крестьян, стремящихся как можно выгодней распорядиться собранным.

И вот в этот самый момент, когда деловая активность стала спадать и перед самым объявлением налогов на Сицилию, все еще занятую выжиманием виноградного сока, разливкой молодого бродящего вина, а особенно на Палермо, где люд занимался с вином больше чем где-бы то ни было, налетело словно северный ураганный ветер тревожное непонятное слово: «Утрехт», заставшее врасплох ледяным дыханием пришедшегося сзади со спины холодным нордическим ветром на взмыленные затылки и умы, занятые последними горячими размышлениями, и посему разомлевшими от политики. Обстоятельству внезапности способствовало так же то, что налетело сообщение с самого утра с криками бегавших разносчиков вестей, а потому как в городах встают поздно, то известие заставало так же людей и спросонья в безмятежный дух врываясь ошеломляющими по своим последствиям не ясным, сопровождающим слова: «тайные переговоры» и вопрос кому достанемся мы?

Вопрос можно согласиться интересный для любого жителя страны, в которой поставился такой вопрос, но еще что заставило горожан с самого утра всем высыпать на улицы были вовсе прозрачные крики или даже неясные отголоски о налогах. Ведь если власть перейдет другому государству, значит налоги будут собираться уже им и будет собираться по новому, а не по-испански, кое считалось самым тяжелым и раззорным. Казалось бы что могло заинтересовать горожан в том как будут собираться налоги у крестьян? Но все взаимосвязано в этом мире. Труд горожан так же и соответствующе общему духу облагался налогами, и еще этот труд приходился на ту часть виртуозной машины властвования, которая теперь брала налог не натурой, а деньгами, что бы в конечном счете отдав их служителям государства с ними передать право на оставленную натуру в руках поданного, которая не случайно попадает ему в руки в больших количествах. Подданный производит над ней самые различные виды работ и имеет доход, с которого так же взымается налог. Подданный этот в основном горожанин, так же заинтересован в не меньшей степени снижением налогов, хотя основная масса людей имевшая к этому кроме интереса лишь косвенное отношение, вышла тоже ради интереса.

На улице находилось почти все население города. Вызвано это обстоятельство было способом, каким разнеслась весть с единовременностью. Разносчики вестей от мала до велика бегали по улицам, будоражили собравшиеся толпы новыми самыми непредсказуемыми выкриками, а когда и более подробными разговорами, начинавшихся обычно с вопросов о том откуда идут сведения?

А сведения шли как будто из надежных источников, о чем говорило и то, что сообщали будто сам Монти написал воззвание и оно в виде листков должно было скоро быть разнесено желающим. Само это и то, что там могло быть написанное надежней простых разговоров увлекло толпы, группы, одиноко ходящих на дальнейшее продолжение пересудов, а ожидание слова Монти надежно спаяло сборища оставаться на улицах. При чем это были такие сборища, что свое место в них занимали и вышедшие женщины с малыми детьми, а это уже значило общество, стронутое общим порывом, в котором как ни в каком другом его состоянии интереснее всего.

Мало-помалу народ не собирающийся расходиться до последнего, пока не будут узнаны все без исключения новости и не будет зачитано воззвание, стал сходиться в поисках одного и другого на главные улицы и площади, создавая на них толчею как перед карнавальным шествием. Немногочисленная полиция с самого начала упустившая управление над людьми, теперь глядя на них растворилась. Полиция была обыкновенной служивой местной братией и чувствуя себя уверенно в обществе, где было много женщин, так же интересовалась и слушала то, о чем говорили, что непосредственно и больше всех касалось их.

Размышления, доводы, новости, откровенные сплетни захватывающие слух и внимание носились по городу из конца конец, разбиваясь словно волны прилива о стены и возвращаясь назад бурунами обросшими стеной и непохожими на то чем были, продолжали бороздить толпы. Вдруг листовки воззвания, словно бы разнесенные невидимой рукой ветра поплыли по людям:

Воззвание:

Сеньоры! В этот ответственный и важный день призываю вас не уходить раньше времени от ответа, который обязаны нам дать испанские власти: что случилось на переговорах в Утрехте, и имеют ли право испанцы на налог, которым они в самое ближайшее время собираются нас обложить? Имеют ли они на него право?

Сведения доходящие до меня дают мне с уверенностью сказать, что налоги должны у нас в самом скором времени измениться к меньшему и лучшему, нужно только их дождаться, что скрывается за тем что от нас скрывают истинное положение вещей и именно скрывают, не могу не чувствовать это!

Мое мнение Неаполь и Сицилия отходят от испанской короны, близиться конец многовекового ига, и не спешите считать что на смену ему идет другое, кажется нет, нет. Нет! Мы остаемся при своем итальянском правителе! Встретим его без недоразумений, которые могут с нами и с ним наделать уходящие испанцы! Никаких им налогов!

Сенатор Монти.

Как известно, итальянец брат весьма экспансивный и настроение в нем меняется неуловимо резко. Вот уже от всеобщей народной ненависти к испанцам он перешел к злорадству и насмешкам, а все новые и новые листки с воззванием вливающиеся в толпы заметно усиливали подобные проявления, возвращающиеся так или иначе к обратному. Антииспанские настроения в некоторых местах с определенной публикой накалились до предела, где пользуясь толкучкой и массовостью совершались самые различные антиправительственные акты, начиная от битья окон в домах наиболее ненавистных чиновников и служащих, вплоть до стычек с идущими из города в Портовый замок испанскими мундирами, все больше выражающимися бросанием чем-нибудь исподтишка. Очень быстро лаццарони почувствовали вольницу и обстановка с этим зашла на опасную крайность.

Сначала была остановлена карета управляющего финансами — должность наиболее ненавистная простому люду. И его запоздалое возвращение было отмечено толпой остановлением. На первый раз с вмешательством полицейских инциндент обошелся простым напором людей на карету, желавшим этим выказать свое отношение. Но затем управляющему финансов опять и еще больше не повезло, он заехал на свое горе в толпу наиболее бесноватых лиц. Из окна кареты с завистью было видно как от собравшихся в этом месте лаццарони, с испугом отходят по краю улицы две женщины.

Карета была остановлена и уже не толпа, а банда народных низов, вмиг осознавшая себя за силу, почувствовала себя таковой, когда управляющего финансами грубо выволокли из глубины кабины и поставили на колени перед высоким обозначившимся главарем Росперо, по-видимому и прежде предводительствовавшим среди сей полунищенствующей братии. Всегда готовой вынуть нож. Росперо стоял перед униженным высочайшим сановником спокойно и естественно, как словно перед собственным вилланом, смертельно провинившимся и находящимся в полной его зависимости. Последнее из чего, и было на самом деле.

Пока главарь стоял, упиваясь унижениями управляющего финансов, сподручные Росперо, пользуясь положением чиновника, пользовались и временем сзади, нещадно пиная его заставляя то и дело вскрикивать от боли. И довольно похахатывая с сыпанием ужасных проклятий на голову несчастного.

И подумать о таком еще два-три часа назад было не возможно, даже представить подобное, что перед представителем низов так низко падет представитель власти было бы не в силах, но так стало.

— И что мы будем с тобой делать? — спросил у молящего предводитель народной бедноты, после чего того мгновенно перестали бить, но продолжали удерживать за руки, плечи и голову словно бы он мог вырваться и убежать.

Не на шутку перепуганный управляющий финансов не сразу смог ответить и то невнятно сквозь дрожь во рту что-то пробормотав.

— Что? — прищурившись переспросил Росперо.

— Пощадите… я ни в чем не виноват перед вами.

— Ты виноват перед всем народом! Ты служишь кровопийцем! — возвестил главарь громко, чтобы их разговор был слышен и понятен стоявшим подалее.

Из собравшейся толпы стали выкрикивать фразы угроз и проклятий.

— И ты будешь упираться, что не кровопиец народный.?! — указал Росперо рукой.

— Я не вымогал, не лихоимствовал, никогда не брал. Брал только то, что можно по закону. Отпустите меня не потешайтесь, я старый человек.

— Ты живешь и служишь законам грабителей, ты такой же грабитель, как и остальные. Скажи чем бы ты жил, чем бы занимался не будь налогов?…Теперь настала пора отвечать за грабеж! — грозно проговорил Росперо, вытащив из-за пояса острый нож.

— Пощадите я старый человек! не делайте этого прошу вас.

— А как ты тогда будешь исправлять свои грехи? Впрочем, есть тут одно дельце, по которому ты можешь частично с нами отквитаться. Выпишешь расписку на десять тысяч дукатов?

— Выпишу! Но только в казне всего шесть.

Управляющий финансами до конца оставаясь приверженцем своей службы врал, в казне насчитывалось одиннадцать тысяч, и он с испугом поглядел на требователя, как бы он что об этом не знал и не случайно ли он назвал сумму несколько ниже?

— Хорошо, пусть шесть, но если я когда-нибудь узнаю что ты лгал, отрежу голову как краюху хлеба этим же ножом, — приставил Росперо нож к горлу чиновника, вызвав у него желание признаться, — Лучше признайся сразу заранее прощаю.

Но чиновник во всем проявлял нерешительность, так же как проявил ее и здесь. Расписку он написал после того как распотрошили его портфель с бумагами и необходимым.

Взяв исписанный листок и внимательно прочитав, либо же сделав вид по вполне возможному неумению для этих кругов жизни, Росперо махнул им, проговорив в отношении его.

— Если ты нафинтил, шкуру спущу.

И управляющего финансами повели куда-то, куда только ведшим его было известно. Скорее всего в одну из тех дыр в лачужных бедняцких кварталах, где от обыска запросто можно было утаить хоть коня, обыщи не найдёшь.

У них был заложник! Могли быть и деньги…

Ближе к обеду толпы начали редеть за счет того что женщины стали уводить своих детей, а за ними стали уходить наиболее проголодавшиеся, чаще уводимые ими же, с тем чтобы поевши опять вернуться назад. Поток этот заметно увеличивался со слабенькой струйкой возвращавшихся, с интересом и со смехом. Но основной же массе уходивших надоело подобное времяпрепровождение и они уходили с улиц чтобы не возвращаться, считая что после нагрянут испанцы и прежние места, спокойные утром, станут опасными.

По мере того как горожан становилось все меньше, возрастали и укрупнялись опасные толпы людей, скапливающиеся у церквей, бивших негромко в набат, чем еще больше нагоняя гнетущую обстановку народного недовольства правительством.

Люд же, что усматривал своего будущего повелителя в монсеньоре Спорада, собирался на площади пред его резиденцией — дворцом Циза, восторженно как в прежние времена, когда народ любил своих правителей, кричал многоголосо:

— Да здравствует монсеньор Спорада!

— Да здравствует наш король Сицилийский Фредерик IV!

У архиепископского дворца тоже собрались небольшие толпы людей, и тоже выкрикивали архиепископу Палермскому кардиналу Родриго лестные здравницы. Народ города Палермо любил своего архиепископа может за то, что он находился в оппозиции к правящей власти и занимал сторону полностью мятежного «сюринтенданта без финансов», так в шутку его называли.

В отличие от первых двух сборищ у губернаторского дворца князя де Карини и даже у самого Портового замка собирались наиболее смелые из смельчаков, чтобы вести себя совершенно иначе. Они выкрикивали антиправительственные лозунги, и один из них: тот что звучал в прошлую революцию:

— Долой дурное правительство!

Впрочем этого уже князь де Карини допустить на долго не мог, не долго дав протестующим побесноваться перед самыми окнами, приказал многочисленной страже Орлеанского дворца отогнать толпу с поля, и по возможности подальше друг от друга, аж за самый Нормандский дворец, но при этом осторожней. Губернатор очень испугался возникших волнений в преддверии времени сбора налогов, и поэтому не отдавал приказ навести в городе порядок. Он знал из достоверных источников, чем собственно вызваны волнения: иначе говоря ничем, пустым звуком, и выжидал когда они улягутся сами собой, не решаясь задействовать для успокоения солдат, может быть его нарочно и побуждали к этому. Вид ненавистной желтизны испанских мундиров, особенно в такое время, особенно раздражал толпу.

Солдат пока вполне заменяли небольшие группки полицейских, благо хоть префект полиции оказался на их стороне. Через него князь де Карини слышал об управляющем финансами. Через него же он распорядился послать на розыски пленника и поимку преступников: группу тайных сыщиков, а так же распорядился закрыть казну.

Как уже говорилось, толпы редея, избавлялись от балласта сковывающего действия основной силы массы, становящейся с этим только грозней.

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

Почему «утренняя прогулка» в противоположность «Сицилийской вечерне» не превратилась в восстание?

Князя де Карини нельзя было назвать заурядной личностью, но внезапность с какой он был захвачен врасплох и посему поколеблен, любого могла обескуражить, не только человека никогда ни с чем подобным не сталкивавшегося, но имеющим в любое трудное время отличительное качество или даже свойство — преданность короне.

Нужно отдать ему должное, проснувшийся поздно, разбуженный известиями чуть ли не сегодняшней смены власти — прогнал их как провокативные. Пассивность смешанная с испугом прошла в губернаторе весьма скоро, кроме того он не будучи вспыльчивым человеком, был соответственно осторожным и не наделал непоправимого.

Городские ворота открылись в обычное время без задержек, что несколько разрядило накалившееся настроение. Въезжавшие с привезенным крестьяне побуждали отвлекаться на иные мысли: от политических обсуждений на торговые сделки.

Первым делом после позднего пробуждения ознакомившись со сложившейся в городе обстановкой, губернатор предпринял ряд мер, нисколько не могущих раздражать горожан. Затем собрал у себя небольшой совет, чтобы обсудить создавшееся положение и его возможные обороты.

Помимо раскрытия ворот, создавших внутри города с этим будничную обстановку хотя бы вокруг торговых площадей, был отдан приказ открываться различным службам. А для выяснения причин беспорядка имеемых ввиду подстрекателей был выпущен весь имеющийся штат сыщиков. Были отданы на первый взгляд ненужные приказы приведения в боевую готовность частей Палермского гарнизона. Ко всему готовые уже были как те части, что надежно стояли на стороне испанских властей, так и те что уже вызывали у нее большие подозрения во враждебности ввиду их местного сицилийского состава, и того что ими командовал полковник Турфаролла, назначенный на эту должность еще вице губернатором князем де Шакка, в свое время.

{background:transparent;} p<>{background:transparent;}. Одним разом через посыльных курьеров была налажена связь с кардиналом Родриго, архиепископом Палермо, первым президентом сената, префектом полиции, и с графом Инфантадо, командующим непосредственно Испанским корпусом, и многими другими должностными лицами. Надавав им необходимых предписаний. Получив более точные сведения и мнения от них, и довольствуясь пока этим, князь де Карини склонился к тревожной думе над рисованной картой города, которая как нельзя кстати оказалась под рукой и кто знает какую воздействующую роль на мысли и отдачу приказаний могла сыграть в последующем времени? Пока же принимая на себя отметки чернилами и внимательные изучающие взгляды, упорядочивала ход мыслей князя. {background:transparent;} p<>{background:transparent;}. Прежде всего из всех имевшихся сведений, он без труда определил с каким врагом приходится иметь дело, а так как враг этот был всегда, то нынче приходилось иметь дело с народной стихией, распаляемой им. И становилась не так страшна сама стихия взбунтовавшегося народа, цепко удерживаемая ее спорадовскими заводилами, сколько само это удержание с подталкиванием на нужное, чего именно и приходилось опасаться больше всего. Все нити управления народной силой тянулись несомненно от него, нужно было только умело их перервать, а то и перерубить сильным решительным ударом. Приходилось подумать над выбором.

Самим собою вытекало что не следовало злить глубинные страшные силы народа, иначе события сами оборвавшись от нитей, дергавших ими, не начнут развиваться с бешеной скоростью. Спорада, он же Монсеньор, маркиз-герцог, сюринтендант, король, не сказать даже что некоронованный, мог побудить народ на самую крайнюю меру ради него. Спорада мог лишь взбудоражить и самое большее что он мог, это по возможности поддерживать проявления недовольств.

Возмущение народа это огонь поддерживаемый видимыми для этого причинами, без которого он мало-помалу затихает. Можно было стараться не допустить таких видимых причин, чем уморить пламенные чувства голодом. Спорада зажег искусственно сложенную им самим кладку, губернатору предстояло ее раскидать. А вот насчет того как ее предстояло раскидывать, вконец перейдя на афоризмы можно сказать прямо возле стога сена, у князя де Карини было подготовлено и припасено много мер еще в прежние времена, например: большое количество своих ораторов. Правда обстоятельства оказались совершенно другими и им уже нужно было говорить на темы (их написал отдельно на листочке) о великом лжеце Спорада, о том что ничего подобного из того что говорилось о пришедшем ночью судне с тайными известиями, и ночью же ушедшем не было и в помине, ибо так говорить могут только сплетники, которые не знают мореходного дела, когда можно было только спустить лодку и затем еще более тайно отчалить обратно, уже без тайных вестей…

Ему понравился шуточный тон, которым он насмехался над треволнениями многих людей, выразившись таким образом на своем воззвании, которое еще дописал абзацем призыва попусту не волноваться, успокоиться, как Бог решит так и будет — заключил де Карини, и с тем отправил написанное в канцелярию дворца, для размножения ораторам.

Естественно де Карини не собирался отделываться одними устными мероприятиями, его злейший враг по-видимому готовил что-то появней, и не сумей он в ответственный момент защититься, Спорада с ним без волнений или под их шумок разделается, ведь находился-то Орлеанский дворец на самой окраине города и задний двор огораживала только на первый взгляд толстая внушительная каменная стена.

Помимо имевшихся защитников губернаторского дворца князь де Карини отдал приказ в спешном порядке ввести сюда еще один отряд испанцев, который подошел к дворцу в то время как толпа снова стала собираться перед его фасадом. Из окна де Карини с презрением заметил как испуганно заволновались и подались подальше от солдат кучи протестующих. Пятерки солдат хватило бы чтобы разогнать эту чушь, да так, чтобы весть об этом вмиг разбежалась до противоположных краев города и утихомирила желающих попротестовать и там. В принципах князя было: не можешь кидаться не гавкай.

Но творителю спокойствия приходилось служить ему до конца, он имел так же интерес понаблюдать какое возымеет действие написанное на множестве экземпляров воззвание с его словами, имея от этого чисто самолюбивый авторский интерес, ну и конечно с как можно более воздействующими на умы последствиями силы его слов, разнесенные желательно как следует.

Пока канцелярия писала приходилось выслушивать отдельные крики и небольшие хоры группок: Да здравствует Спорада! Долой Карини! Долой налоги! Долой иго! Иго долой! — в общем все то, что кричалось на множестве улиц перекрестках и площадях, так часто, что даже пришедшими крикунами сюда здесь перед самим Карини кричать против него не казалось уже чем-то особенным.

Но все же было нечто такое, что самые отважные смельчаки из смельчаков, собравшиеся здесь, не осмелились кричать, ни сам князь не допустил бы этого оставленным безнаказанно, это крики раздавшиеся по-видимому только у здания сената: — Да здравствует Монти, да здравствует республика!

Услышь он это, его бы мысли прошли в направлении ясного понимания того, что замысел Спорада не так прост, чтобы только акцентировать внимание на одних лишь волнениях с целью стихийного восстания с возможными прежде замыслами его вооружения, что было крайней мерой при нынешних-то республиканских настроениях, кои равноедино сильны как в народе, падкому к этому виду власти по чувству новизны, так и в так называемом с чьей-то легкой руки «сенате», в котором эта мысль благодаря Монти и некоторым склонным к нему так называемым «сенаторам», а иначе советникам, устоялась как жара в летний день, несмотря на то что и создавался тот совещательный сенат испанской администрацией как средство придать вольноопределяющейся буржуазии хоть толику видимости заучаствованности, чтобы отпугнуть от острова алчущих лакомства и чтобы приткнуть к себе, оторвав от дурного влияния Монсеньора, и вот тебе еще одно: с которым бороться-то по идее не возможно — республиканское. Оно как дух, который может в самый последний и решительный момент склонить на свою сторону весь народ полностью. И что это будет за момент — раздача народу оружия? Не думавший до этого ни о чем республиканском де Карини подумал когда наткнулся на предположения об этом моменте. Сомнения затеребили его голову. Будь на его месте князь де Бутера, он бы не сомневался и давно бы постарался сделать так чтобы улицы живо опустели, и может ввиду своей строгости и железной хватке не попался или разрушил ту западню, коя могла быть сготовлена у начальников итальянских отрядов, что были себе на уме по отношению к губернатору, может испугались бы другого человека. Им отсюда не уходить. С ними губернатор всегда чувствовал себя неуверенно и раздражался от своего бессилия.

Грешным делом подумал вызвать де Бутера из Марсалы для разбора беспорядков. Мало ли что могло случиться с этими начальниками не дай Бог, вторая ставка будет на них. Тогда нужно заранее об них подумать и определить кто из них кто? А лучше было не гадать, да сразу заменить охрану арсенала другим отрядом, вернее даже просто добавить к нему испанцев, а начальника вызвать и оставить по неопределенным причинам, просто и обыкновенно оставить, так обезвредив хоть одну силу. Можно было даже поодиночке вызвать всех начальников отрядов, заставить все время находиться во дворце, а к оставшимся без них отрядам приставить по испанскому на смешение. Так обезвредится опасная в будущем сила. Может даже расформировать один из отрядов вообще, так чтобы быть полностью уверенным в перевесе и превосходстве надежных и верных ему сил.

Князя де Карини постоянно осведомляли о обстановке в том или ином месте города, улицы или двора, присылая маленькие реляции, на основе которых у него сложилось примерно такое представление: улицы уже не полны как прежде, но по ним ходят толпами и вовсе подозрительными кучками, ходящими как по делу, горожане по-видимому вооружаются кто чем может, но предпочитают оставлять оружие дома или скрытно носить его при себе. Особенно представляют собой большую опасность переполненные питейные таверны. Совершаются многие акты беззакония, избивают полицейских по-прежнему, по-прежнему кричат что хотят. Налоги платить не хотят. Префект полиции большой молодчина был, крайне недоволен его мягкотелой политикой и прямо на это указывал. Он так же требовал чтобы ему в поддержку дали хоть немного солдат.

Смутьянов было разогнать весьма легко, тем более в обеденное время, когда количество людей на улицах заметно поубавилось. Сейчас в это разреженное время, когда помимо голода, по домам загоняла усталость, надобность сиесты, можно было предпринять несколько уведомительных рейдов одного единственно, но многочисленного отряда для окончательного успокоения.

Обстановка постепенно нормализовывалась, несмотря на отдельные вспышки бунта у домов влиятельных лиц, или в отношении к патрулям и полиции. Портовый замок надежно укрепленный как внутри, так представлял собой неприступную крепость снаружи по возможности держа под прицелом площадь Морского министерства, порт и прочие прилегающие к нему кварталы.

Проповеди архиепископа Палермского производили большое впечатление, к нему больше не возникало никаких претензий. В соборе на соборной площади от него звучали только проповеди к миру и ожиданию. Пусть хоть так.

И все-таки воцарившееся спокойствие было сомнительным. Ярые сторонники Спорада пытались провоцировать беспорядки. Многое свидетельствовало по тем неуловим интуитивным заметкам о чем-то готовящемся и нарастающем. Немногочисленные озабоченные кучи горожан по делу сновали по бедняцким кварталам.

Народ слишком недозволительно осмелел, но не видя то, на чем можно было бы выместить свою злобу, постепенно расслаблялся, расходуя ее на пересуды о том, о сем, и особенно о предстоящих событиях, которые несли с собой перемены.

В последнее время случилось то, чего меньше всего хотел и боялся потерявший время на разное по пустякам, но не на дела, намеченные де Карини прежде. И глазом моргнуть не успел как настало то время, на которое он надеялся, что оно самой по себе послеобеденной размеренностью уймет горлопанов. Но видно не обилен был обед у простого люда. Огонь народного недовольства не затухал, и не получая дров, не слыша выстрелов и пальбы пушек, не видя солдат люди снова хлынули на неопасные улицы. Теперь давали воззвание князя де Карини и чуть погодя Спорада, которое распалило прежде горевшие уголья в настоящий пожар. Факт предстал на лицо, но город был взбудоражен, Монсеньор рассудил о налогах так: глупо пытаться собирать большую часть налога от маленького урожая или денежной прибыли, если бы он был властью, он бы сделал так: собрать маленькую часть налога, а когда урожай готового вина и прибыли станут больше и остальная часть будет давать больше доходов в казну, чем прежде.

После этого воззвания, всплеснувшего всеобщий восторг, конкретным проявлением его оказались предпринятые попытки строительства баррикад, но все они были успешно развеяны силами полиции вместе с солдатами. И только в районе Сената и переименованной сенатской площади обнаруженные слишком поздно три небольшие баррикады перекрывающие те или иные подходы к нему. Баррикады защищались наскоро сложившие их люди, и чтобы убрать эти преграды для власти в своем еще городе требовалась уже большая военная акция, чтобы сместить явный очаг восстания.

Губернатор понял что сильно сплоховал прежним временем, оказавшимся не выжидательным, а вялым. Дав самому себе такую оценку, он ничего не мог с собой поделать и продолжил прежнюю политику, пока только предупредив вставших в позу за кучей хлама, что если в самом скором времени они не прекратят своего, с ними жестоко обойдутся. Если они не прекратят своего де Карини возлагал все надежды на ночь, а пока допускал чтобы на баррикады стекались со всех сторон города вооруженные люди, одним ударом покончить с самыми боевитыми.

Люди и сходились на баррикады по тем не перекрытым лазейкам, которые всегда находятся. Ближайшее окрестное население делилось с ними своими съестными припасами, веря безрассудной наивной народной верой в то что они отстоят снижение налогов, о котором всюду говорят.

Так прошло все светлое время дня, надвигалась ночь не сулившая ничего доброго. Видно было что незримо присутствовавший во всем Спорада довольствовался пока тем что есть. Ближе к ночи, как и следовало ожидать, люд уставший от событий прошедшего дня стал расходиться по зову ночи по домам.

Не время было еще ложиться спать губернатору, под покровом ночи один на один с явным врагом он решил брать у него инициативу в свои руки. Просеивать городские кварталы устремились колонны солдат дополняемые уже находившимися там служащими правопорядка. Тихо и без особых сложностей хватались все попавшиеся подряд, и почти все вооруженные. Без трудностей брались баррикады и разгонялись защитники, не сумевшие оказать никакого сопротивления. Опять же вылавливались заходящими с тыла отрядом правительственных солдат, который обезоруживал и отбирал некоторую часть людей по виду, в которой могли находиться зачинщики и главари. Их, а так же отловленных по одиночке уводили в Портовый замок, а тех что были согнаны с баррикад заставляли своими же руками их разбирать.

Последнее что сделали князь де Карини перед тем как улечься на покой и после того как узнал о быстром завершении необходимых акций и возвращающихся с успехом войск гарнизона, это назавтра рассчитывая проснуться поздно, отдал заранее приказ вызвать к нему президента сената.

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

Получив приказ и откланявшись у губернатора, президент сената первый из сенаторов Камоно-Локано пошел в сопровождении слуги, дождавшегося за дверью по длинному коридору пока не достиг площадку лестницы уступами уходящую извне дворца.

На лестнице было безлюдно и тихо. Шедший позади закутанный в плащ зябко поежившись от утреннего холода с зевом, вдруг как-то непочтительно дернул сенатора за рукав, и тем привлек к себе внимание:

— А его запросто можно было порешить, — сказал он о губернаторе и раздвигая полы плаща показал свой арсенал на поясе.

Камоно-Локано с меланхолической задумчивостью посмотрел и очевидно хорошо обдумав ответ, затем только произнес.

— Зачем? Свои же люди. Карини просто золото, весьма высокопробное, которое в надежных руках… вернее сильных руках будет прекрасной глиной. Вы разве не видите как он напугался обыкновенных уличных толп. Как его весь день вчера обсирала всякая чернь, это же только вспомнить.

Они оба засмеялись

— Но я полагаю если бы его убрать, было бы еще лучше?

— Ах, граф, граф. Нам ли лезть в большую политику. Как мне вам отвечать когда я не знаю что будет даже через час. Поставят префекта это стальной орешек, лояльничать с Цизой не станет, по камешку разнесет.

— Мне кажется что вы сейчас думаете совсем о другом? — строго сказал тот кого назвали графом. — Не считаете ли вы что я не справился бы с его охраной?

— Судя по вашему снаряжению нечего бы было делать.

Граф с ярости закусил губу, со злости на себя за то что как-то вдруг некстати развел похвальбу перед этим буржуа, показавшимся насмешливо успокаивающим его от сих намерений.

Во дворе их ожидал экипаж, на котором они укатили в центр города до фонда Мармино — казначейства всей островной провинции. Остановившись у него со стороны улицы Рима экипаж выпустил сенатора, имевшего не только право входа в любое правительственное учреждение в допустимое время, но и вмешательство в его дела.

Через четверть часа вошедший в фонд, оттуда вернулся и экипаж продолжил свой путь на Мединскую улицу, там ссадив Камоно-Локано.

— Я же говорил, что все пойдет благополучно, — сказал граф перед тем как закрыть за ним дверцу, и без него тронулся далее.

Сенатская площадь, взявшая негласное название от здания Сената, выходящего на нее фасадом, была небольшой, как будто в соответствии с убогим тем значением какое имел сам сенат, как учреждение в структуре администрации, самой мало что значившей зависимой от Неаполитанского вице-короля и через него непосредственно от далекого испанского же короля.

Давно прошло то время, когда сенат был главным органом Рима, теперь же убого как в насмешку возрожденный после прошлой республиканской революции для торговых противодействий сюринтенданту буржуа-торговцами ради своих интересов, сбитых тем самым в корпорацию; значение его было ниже всякого здравого смысла, и нужен то он был как фетиш. Но фетиш на полную традицию и представленные в нем высшие и низшие чувствовали себя деятельными. Кто не ленился ходить на каждое заседание мог считать себя в курсе всех событий третьего сословия, а так же имел сенаторское достоинство.

Несмотря на ничтожность значения особняк Сената в противоположность этому и площади был отгрохан вернее перегрохан с прежнего здания на новое, ныне покойным князем де Шакка для буржуазии, к которой особливо благоволил.

С реконструкцией особняк расширился, приобрел современные черты стиля архитектуры барокко, заменившего прежние громоздкие черты. Была увеличена главная зала — сердце самого учреждения, где проводились заседания Сената и все прочее. С перестройкой же здания приобрело не только чисто умозрительный простор от выхода высокими окнами на площадь к естественному освещению, но и избавилось от готики, давившей на чувства. Новая мебель, необычайная конструкция установки кафедр, лучами отходившая от ораторского и председательствующего места, приводили в первое время сенаторов в восторг, а когда вице-губернатор умер, оставили о нем добрую память.

Сенатская площадь, как уже неоднократно отмечалось, сравнительно небольшая по размерам, как нельзя лучше этим способствовала тому чтобы на ней собралось множество народу посудачить о том, о сем, и конечно же о роли Сената, что ему можно и нужно было делать. Но так как здание весь день пребывало в пустом состоянии от сеньоров заседателей, ничего существенного не произошло на переполненной площади, а к вечеру уступили место разместившемуся заместо их на площади испанскому отряду, небольшому по численности, но достаточно внушительной силы, с какой они вытурили с площади собравшийся люд зевак для осмотра событий вокруг Сената.

Новая массовая прогулка в этот день не состоялась вовсе не потому что по улицам рыскали солдаты. Предчувствие заставляло глав семей оставлять жен и детей дома, а так как быть на улице не возбранялось, тогда еще комендантских часов не изобрели, то вышли сами те кто больно радел за снижение налогов и многих других вещей.

Разные слои горожан большей частью скрываясь в укромных дворах, а то и открыто как на Сенатской площади составляли различные петиции, в одной предлагали губернатору помочь сделаться маркизу Спорада королем, а самому ему стать его констеблем, а в другой стать королем самому губернатору и снизить на этот год налог на треть, а то и половину. Далее подобных предложений дело не зашло.

На мирное настроение влияло еще может быть то, что погода выдалась прекраснейшей, какой она только может быть в тех числах, а главное приветливость дня после тревожной ночи возымела свое действие.

На следующее утро успокоившемуся было губернатору, ничего не ожидавшему уже от города, пришлось с неприятностью для нервов узнать прямо первым что он узнал на следующий день, это то что несказанно могло ошеломить губернатора. Его подчиненные обсуждали вопрос: о налогах, и ни кто-нибудь а самая опасная часть его подчиненных ввиду отсутствия прямо подчиненности лишь косвенной. Сенат с самого утра заседал.

Де Карини был поражен этим известием как преданный, почувствовавший себя бессильным уже что-либо поделать. Но у него-то было средство как унять сей последний язычок пламени. Оставалось только узнать подробности того как это случилось? А произошло следующее: наступила пятница с очередным установленным на нее заседанием, о котором князь знал, и знал что состоится оно в полдень, но произошло следующее из-за чего губернатор опоздал со своими наставлениями сеньорам представителям от различных цехов и купеческих гильдий:

…Из-за своей ничтожной значимости события происходившие в сенате не могли быть на виду у всеобщего внимания, потому порой вольно определялись. В противоположность другим значащим институтам власти, где церемониал и ритуалы были отработаны от сих до сих и не изменялись, в Сенате стоило только раньше времени собраться большей части сенаторов, как тут же и начались обсуждения, то бишь заседание. Никакие такие правила и законы не удосужились возбранять им это делать не дожидаясь остальных, а собственные правила на то были свои чтобы самим их нарушать. То что привело большинство сенаторов намного раньше времени и кинуло их сразу же в споры и рассуждения вылившиеся в видимость заседания был вопрос о налогах, которые требовали все прошедшие два дня снизить по методу предложенному воззванием Спорада. И которые перед волнениями /ходил слух /, собирались еще и повысить, сеньоры заседатели горели желанием раскрыть правительству глаза на действительное положение вещей в налогах и их последствиях и писали петицию, коя вместе с рассуждениями и сложила впечатление у осведомителей как в обсуждение.

Вместе с ранним съездом к зданию сената на площади и улице за ней, а так же с задней стороны от фасадов сошлось много народа, так что рядам испанцев стоявших и там и там приходилось с трудом отражать напоры толпы и сносить различные выходки, как отдельных личностей, так и массы в целом, вызванные глубокой ненавистью к желтым мундирам.

Сдерживая дулами ружей натиск напирающей толпы, впрочем легко расступившейся, пропуская кареты сенаторов, умчались к тому же еще и достойно встречать пребывающих сенаторов, разгоняя последних расступившихся ударами прикладов.

Надо сказать что такое случалось не часто, подъезжали последние из запоздалых сенаторов, и кто из них пожелал проехаться прямо по толкучке, не пожелав проникнуть в здание сената открыто через соседнее, были казалось самыми горячо любимыми. Радостные приветственные возгласы как будто были надежным тому подтверждением:

— Да здравствует защитник наших прав, Монти! Ура сенату! Напишите петицию! Мы с вами! Долой налоги!..

Эти и другие крики раздавшиеся с приездом упомянутого в здравии сенатора сильно терзали Камоно-Локано, больно задевая главенствующие струнки президента, видевшего как перед тем почтительно расступаются. Но и он получил свою долю приветствий когда вышел на длинный балкон второго этажа со стаканом воды в руке и так, и не отпитым, потому что отвечая на приветствия маханием нечаянно намеренно выплеснул воду вниз получив всеобщее одобрение и смех, и злобное проклятие того испанца…, который защищал сенат от напора и на чью голову он пролил воду.

Но более чем через минуту произошло еще одно действие, несказанно развеселившее горожан и перечеркнувшее все сложившиеся стереотипы о сенаторах, как о людях старых или почтенных. По дороге очищенной заранее расступившими людьми браво скакал верхом на ретивом ишаке сильно свешивающимися при этом ногами один из представителей той корпорации, не старый и не почтенный, и весьма известный среди них в широких кругах подобными выходками. И приветствия ему были особенными и особенно одно из них.

— Ура Одурелому! — заставившее применить выражение доселе светлое на презрительное в ту сторону откуда донеслось его прозвище данное ему друзьями товарищами по сенату, в котором не друзей и не товарищей, то бишь врагов у него не было.

Высокий аристократический жест только подлил к нему симпатии даже у того на кого он был обращен. Далее на него неслось только через солдатский ряд только положительное, никто уже больше не посмел произнести подобное.

Спрыгнув с ишака еще до того как тот остановился перед длинной лестницей парадного входа, и не имея за спинами испанцев того кто бы мог отвести его в конюшню, скоро додумавшись завязал длинный повод от морды ишака к заднему колесу отправлявшейся в конюшню кареты Монти, немножко подзастрявшая в данный момент, но затем когда она не спеша поехала, то потянула с вращением колеса бедное животное, то вниз, то вверх, а так же при этом и вперед. С обидой и-акая ишак потащился мотая головой вслед за колесом под всеобщее рыкание, а сам Одурелый проворно взбежал по лестнице и скрылся за дверьми.

В одиннадцать не смотря на то что не пришла еще некоторая часть из шестидесяти сенаторов, президент сената Камоно-Локано желая сделать большое заявление объявил с ораторской трибуны в начале заседания.

На миг, все кто находился в зале недоумевающе посмотрели на президента и в высоких сводах затих шум характерный для помещения, где находится много оживленных людей. И вот когда этот шум, состоящий из шорохов и разговоров стал возобновляться, /ведь стали садиться, быстрее досказывать то что не смогли бы во время выступления /этот шум прервался возмущенными криками.

— Это не допустимо, это вне правил!

Поднялся свист тех, кто тоже не согласился с подобным.

— А на каком основании вы это заявляете? — спросил президент спокойно, но так чтобы его уверенный тон все слышали.

— До начала заседания остался еще час /посмотрел на часы/ — час, и поэтому не все еще приехали! — крикнул встав со своего места сенатор Аньолино, которому де Карини было поручено изложить некоторые вопросы финансового характера, относительно постройки нового причала, а вернее чтобы отвлечь сенат, большей частью недоброжелательно относящейся к губернатору, при наличии толпы рядом за окнами, на решение пустяковых вопросов оторвавших бы сенаторов от событий в городе на липу, которую представляло раздуть как серьезную задачу, сложившую бы впечатление о том что прежняя власть занятая делами строительства не собираясь пока никуда уходить.

— Как известно, это заседание /президент выделил слово это интонацией/ не было назначено на какое либо точное время, да будет вам известно, сеньор Аньолино. А мы и так уже остальных достаточно прождали, кто не приехал тот значит не собирался, нет смысла терять времени: прошу садиться.

— А я попрошу не начинать заседание не далее как до двенадцати. Все заседания в пятницу у нас начинались в это время, и к этому времени они должны приехать.

— Навряд ли после последних двоих никого больше не было, да и те полагали что опоздали. Все кто хотел приехать — в сборе.

— А меня вообще берут сомнения.

— Меня не интересует что вас берет.

— Вот что! Это точно сделано нарочно, чтобы отсеять неугодную часть сенаторов и решить свои делишки без них.

— Так сбегайте за ними оповестите пока мы выберем председательствующую комиссию. Садитесь, сеньоры.

— Нет, стойте!!! Вы посмотрите кто не был приглашен и кто присутствует. Ах ты республиканец!.. — прокричал Аньолино, договорив после что-то сквозь зубы со злостью глядя на Камоно-Локано.

Присутствующие загудели в пересуде. Республиканцем впервые обвинили, чего вообще никогда не случалось, но и чувствовалась не беспочвенность сказанного. Имелись на лицо все подозрения в этом и тех за кого заступался Аньолино.

— По вашему так тут все кто присутствует предупрежденные республиканцы?

Эти слова метко кинутые с трибуны в ряды начинавших сомневаться возымели то воздействие, какое в них было вложено. Ропот неодобрения пришелся снова на возмущавшегося, да и хотелось скорее начать. Большинство стало расходиться из нескольких сборищ на свои постоянные облюбованные места.

— Нет!! Стойте!! — заорал протестовавший еще громче, собираясь еще сто-то сказать, но его фальцетом перебил Одурелый.

— Так стоять или садиться?!

На всех присутствующих дурной выкрик произвел самое расслабляющее впечатление и разрядило обстановку грозившую вылиться в скандал или иначе говоря политическим языком в раскол. Смеясь почти все, сенаторы потянулись к своим местам оформленным под чередующиеся парты тремя узкими лучами отдельно отходящими с расширением от ораторской кафедры.

На и без того уже посеребренных волосах Аньолино прибавилось седин. Если у Одурелого до сих пор и не было врага, то теперь он появился в лице застывшего словно пораженного ужасным зрелищем сенатора. Он проиграл сражение на чувствах и нервах у Камоно-Локано из-за дурости. Одурелого. После выступления президента начнутся долгие прения и ему уже о вопросах строительства причала не представится случая выступить.

Но не он один не двинулся с места и это Аньолино заметил сразу же когда выругался о дурости, то есть когда пришел бы в себя. С ним остались стоять все те кто из собранного им сборища вокруг себя по заднему краю слушал его только что.

Одурелый своим туповатым затылком шел со всеми остальными на прежние места к тем кто уже сидел и количество рассаживающихся оказалось куда внушительней.

Аньолино провожавший каждого гневным примечающим взглядом с этим, хотя и поздно, но нашелся что сказать и бросил всем:

— Если бы наши товарищи, бессовестно обманутые этим!… — сейчас он не договорил в порыве волнения. — Увидя что он здесь творит и так бы покинул залу. Вам больше нечего их бояться сеньор президент.

Взоры всех снова испытующе устремились к Камоно-Локано.

Он, надо заметить не ожидал подобного хода на совесть и начал с неуверенного обвинения.

— А вы вспомните, что говорили о республике Шпъяра!..

..Каждый заметил что о запретном понятии стали безбоязненно говорить.

— А ведь его тоже нет среди нас!

— Я здесь! — крикнул входящий с галереи тот, о ком сейчас говорили.

Камоно-Локано со всеми остальными настала очередь смеяться над самим собой. Особенно выделялся взвизгивающий голосок Одурелого.

— Почему вы опоздали? — живо осведомился Аньолино, предупреждая Шпъяра о том чтобы тот не начал подобающим всякому опоздавшему извинениями соблюдать таким образом приличие.

— О! Если начинать отвечать с самого начала, то я очень долго занимался с завтраком! /сейчас только бросились в глаза его полнота и выпуклость живота/..И вдобавок лошади еле ноги переставляли, клячи водовозные!

— Значит вы малость перебрались в еде и лошади не смогли уложиться в обычное время — размыслил с иронией своим прежним скрипучим голосом Одурелый, чем вызвал новую вспышку веселости.

— И это вы до одиннадцати часов ели? — проговорил без крупицы иронии со злостью сенатор Аньолино, видя что тот оправдывается о причинах, а не о осведомленности.

— Ну зачем же до одиннадцати? — проговорил бормоча Шпъяра с обидчивостью, — Сейчас только… тут у меня сколько?..

Видно было что за столь долгим обедом он напился изрядного количества вина и каждый понимая это подсмеивался кроме Аньолино, который с нетерпением ожидал от вялых неверных движений пьяницы, когда тот наконец достанет свои часы чтобы сказать что собирался, и уже начал предыдущими обрывками речи, да как бывает у пьяниц непонятно по каким причинам и взяв уже часы в руку перешел к оправдываниям не касающимся часов.

— Я же ведь еще и долго ехал и поэтому опоздал.

— Но ведь вам ехать!..От вашего дома до сюда рукой подать, пять минут ходьбы! Значит вы зная что скоро одиннадцать продолжали жрать!? — криком вне себя от злости тонко намекнул Аньолино — сущему бревну.

— Что вы на меня кричите, много вас тут крикунов! Я-то хоть вообще решился приехать даже плохо себя чувствуя. Далла меня собирался споить — не вышло, сколько времени я на него потратил, чтобы уломать. Трус он, чего бояться этих лаццарони. Вон же сколько солдат шастает.

В итоге от сказанного Аньолино еще сильнее упал в глазах основной части сенаторов. Он проиграл второе сражение защищая отсутствовавших по причинам праздности и трусости, испугавшихся народных волнений.

— Что ты несешь такой вздор, будут Далла и Бруно с тобой пить! — не унимался нервничая Аньолино, сомнительно пытаясь оправдать тех, и чувствуя это весь вышел из себя, сбившись на высокие тона в голосе, как будто перед тем как заплакать.

— Сеньоры прошу всех сесть.

Этой просьбе последовал лишь Шпъяра. Аньолино несмотря на свое второе поражение нисколько не изменил своих взглядов на то что ему еще нужно было делать доклад. Он пепелил глазами президента и мстительно думал о том что он скажет де Карини.

— Ну хорошо, кто не хочет садиться пусть так стоит, говорят для пищеварения полезно, а так же и для здоровья. В нашем уставе ничего запрещающего в этом нет. А теперь приступим к делу.

Для работы выбрали председательствующую комиссию, а затем стали решать как быть без отсутствующих? Оборвав всевозможные разговоры, начавшиеся по этому поводу на площадку перед трибуной, перед которой неширокими дужками начальных парт, начинались три луча выскочил Аньолино.

— Предлагаю лучше закрыть заседание за отсутствие большой части сенаторов /сейчас уже не решился сказать товарищей/ по известным причинам.

— По причинам трусости! — выкрикнул Одурелый, и помимо смешков возбудил и протесты. Ведь причины могли в самом деле быть разными, и только у двоих они были известны.

Слово взял Монти, приход которого на трибуну, а не забег Аньолино на секунду какой он вызвано предпринял, возбудил бурю восторгов. Монти, подняв руку делая знак тому что он начинает говорить, когда все аплодисменты и крики стихли начал:

— Сеньоры сенаторы, все вы и без меня не по наслышке зная, воочию видели что у нас происходит в городе…

— Наверное сейчас выпадет снег если он не побратает с этим сенат, — буркнул Аньолино своим сторонникам, с которыми стоял в одном из проходов возле крайнего ряда.

— Может сказать испанцам? — предложил тихонько кто-то, но внимание обратилось к продолжавшему говорить после недолгой паузы, в которую Аньолино успел еще подумать что испанцы ничего не смогут: сдерживать толпу спереди, и арестовывать сзади.

— …И в это время когда страна переживет огромные трудности связанные с политикой нашей администрации на выколачивание как можно больших средств из нас, а у Аньолино важный доклад о строительстве дополнительного причала…

Положительно в этот веселый денек симпатии были на стороне тех, кто мог рассмешить.

— …Во всегда полупустом порту эти сеньоры сенаторы, с позволения сказать не соизволили почтить нас своим посещением. И поэтому я предлагаю этих товарищей, как их назвал сенатор Аньолино, а я называю дезертирами, самым настоящим образом представивших нашу корпорацию перед народом не в самом лучшем свете, таких как Далла и Бруно исключить из наших рядов, а не расходиться под насмешки. Трусов вон, нужно отделаться от них навсегда чтобы смыть с себя пятно позора, которое наложили на нас эти сеньоры! Почему я настаиваю на этом: потому что волнения в городе почти прекратились, как и под окнами сената… они выходит побоялись собственного народа, который раздавленный бедствием и налогами кричал и просил нас защитить их! Они побоялись своего права быть представителями своего народа! — вдруг ни с того ни с сего нагонял экспансии.

— Давай давай, заливайся петушок, — выкрикнул возмутитель спокойствия Аньолино.

— Потом когда выяснится чего они боялись не придется ли вам сеньор Монти кое-чего побояться от них? А побояться их все же стоит, их как никак больше десятка.

Вопрос был поставлен на голосование и поставлен он был Монти следующим образом:

— Кто за то чтобы оставить отсутствующих в числе членов сената?

Аньолино захотелось даже чтобы их растяп изгнали, чтобы они потом ненавидели республиканцев. Еще больше, и что самое главное чтобы против этих самых республиканцев, коими он считал каждого кто в отличие от него не поднял руку имелось потом обвинение. Он нехотя поднял руку как и все стоящие рядом с ним заметно пополнившиеся прежде с сидевшими, но затем демонстративно вставшие и присоединившиеся к стоящим.

Желание Аньолино сбылось: за голосовало менее двух десятков, против оказалось лес рук. Председательствующая комиссия ратифицировала предложение Монти, исключить трусов из сенаторов. То был успех Монти и потаенный успех Аньолино, как он сам для себя посчитал.

Сенат уменьшился до сорока семи мест.

Посмотрев на часы и решив что он прекрасно уложится Аньолино снова произнес громким отчетливым голосом:

— Сначала комиссию выбрали, а затем и число сенаторов определили все шиворот-навыворот.

— Если бы сенат только организовался тогда бы вы были правы, — сказал один из комиссии, — Но сейчас когда сенат в неопределенном составе занят разрешением как раз вопроса составности приходиться сначала выбрать комиссию.

Говоривший опустил из того что нужно бы было сказать: ввиду возможного затем после выбора комиссии подъезда новых сенаторов.

— Да зачем вы нужны были!? — крикнул Аньолино на старейшего из всех присутствующих в зале. Старикан чувствуя еле сдерживаясь от волнения в голосе встал и ответил снова:

— Вы не согласны с тем когда выбрали комиссию? По-вашему она только сейчас должна была быть выбрана? — Какая разница? Ведь выбрали ее те же что сидели несосчитанными и так же выбрали бы после определения количества членов. Одно и то же.

Старому сенатору зааплодировали в умении логически мыслить, посрамившим склочного Аньолино, который меж тем вообще разойдясь и потеряв всякое самоуважение вышел к трибуне.

— Так вы разрешите мне выступить по вопросу князя де Карини о строительстве причала в самое ближайшее время, который мы ему обещали разрешить в сегодняшний день? — обратился Аньолино с недовольной просьбой к комиссии.

Встал президент сената Камоно-Локано.

— Сеньоры! — с расстановкой, даже похожей на скорбную проговорил он, — Этот вопрос не может быть рассмотрен, ни в ближайшее время ни через год. Ни у нас, ни в казне не будет денег.

Произнесенное человеком весьма почтенным в сенатской среде, слов на ветер никогда не бросавшего, поразили буквально всех для кого сказанное было новостью и произвело огромное впечатление, выразившееся сначала в полнейшей тишине, такой что четко и ясно были слышны крики на улице и шаги возвращавшегося на место и вконец посрамленного Аньолино, который сгорая со стыда, что розово выражалось на его лице, в то же время с ехидством нахально улыбаясь поглядывал в сторону и в пол-голоса что-то при этом приговаривал, что уже настораживало.

— А какие у вас доказательства?! — вдруг остановился и обернулся все еще не унимавшийся Аньолино.

— Вот подлинные документы, — показал Камоно-Локано кипу украденную сегодня из канцелярии фонда, и передал на рассмотрение комиссии за соседним столом, — Испанский король решил что Сицилийская казна совершенно!… Я говорю без преувеличений совершенно будет пуста до следующего года. Таков от него пришел приказ.

Явное доказательство произвело среди присутствующих так же огромное впечатление. Поднялась такая буря возмущения и негодования, что глядя на них можно было не сомневаться в том что итальянцы самая эксцентричная и экспансивная нация. Ненависть поднялась на самую высшую свою ступень, казалось окажись здесь сам король нашлось бы много Брутов.

— Во первых не от него, как вы сказали! — перекрывая гул начал свое Аньолино, — А от их величества, раз уж он твой король. — С умыслом добавил он.

— Сдались мне такие короли! Страну нищей без денег оставить хочет!

— Но ты! Язык то на него не поднимай. Раз его величество решил, что нужно взять все, так оно и будет! Слово короля закон!

— Долой такого короля! Язва! — выразился Шпъяра, то ли на короля то ли на Аньолино.

— Вы все за свои слова ответите, мятежники! — сказал тот со злорадством отходя к верным сторонникам и с удовольствием чувствуя что его слова произвели хоть немного впечатления, что сказалось на силе эмоций. Они стихали, что ему даже совсем не нравилось, но его душу переполняло ликование возмездия. Он знал, что к де Карини под шумок гонца уже отправили, оставалось еще накалить обстановку, выставляя себя в ней в самом наилучшем свете, чтобы усугубить возмездие за все сегодняшнее, да и прошлое.

Между тем пока страсти кипели, каким-то невероятным образом становилось известно о говорившемся и за пределами здания, как будто бы заразой эмоциональности передаваясь по воздуху нервозностью. Народ бушевал в неистовстве своем создавая опасность смять жидкий ряд испанцев навалившись на них всей массой. Кричали о снижении налогов и в поддержку сенату, которого как ярого защитника своего стали боготворить.

Солдатам с большими усилиями удавалось отпирать напоры. Ни о каком аресте сенаторов не могло быть и речи, их бы тогда живыми разодрали и лучше было не вмешиваться. Почему «стоящим» во главе с Аньолино на них нечего было рассчитывать, приходилось ожидать высланного де Карини отряда, ни в чем нисколько не сомневаясь.

Чтобы наверняка отгородиться от защитников сената закрылись от них на все двери и только тогда продолжили дальнейшие рассуждения, чуть с остывшими головами. Но словопрения разгорелись с не меньшей от этого силой. Однако же и чувствовалась опаска. Стоявшие сзади как над душой, «стоящие» которых бы еще можно было бы назвать этим очень давили на робкие натуры «молчащих».

Камоно-Локано приметив это произнес:

— Интересно что же думают по этому поводу сеньоры «стоящие»? Или вам это ничего что страну довели до разора, всех готовы по миру пустить и себя самих, ради того чтобы у Филиппа (дальше его он никогда не называл) не сложилось плохого мнения о вашей провинции?

Никто ничего не отвечал, изредка поглядывая в сторону балконов и окон, со стороны которых отчетливо слышались крики: «Не поддадимся! Не оставим их!»

На площади завязалась настоящая схватка со звоном стали и выстрелов. Так что казалось испанцев сейчас сомнут. Одурелый единственный не пугаясь действительности подошел к окну.

— Лупят народ наш! Гонят кормильцев!

Испанцы уже действительно прогнали толпу, подавшуюся под напором передних напуганных угрозами применения холодного острого оружия, а так же применением горячего, и вскоре тесня и подталкивая безоружный люд с площади на улицу, солдаты почти всю ее очистили, но вынуждены были оставаться на Мединской и еще четверть часа сенаторы оставались в покинутом положении, оставаясь хозяевами сената.

И тут как будто в опровержение всех чаяний мятежников, зашедших слишком далеко чтобы отступать, они морально поддались когда послышались с задней стороны крики: «Солдаты!» каждый, хоть в какой то степени подумал, что зашел слишком далеко. И в это же самое время нагрянуло другое поражающее событие в дверь со стороны двора стали оглушительно долбиться.

Понимая что никакой речи не может быть о побеге, сидящую часть сената охватило замешательство и тут-то снова заговорил Аньолино:

— Теперь-то вы поняли сеньоры к чему вас привела непорядочность и безрассудство? Я буду короток. Вас нагло наинтриговали некоторые сеньоры и только из-за них вы уподобились мятежникам. Переходите на нашу сторону, покиньте скамьи.

— Не поддавайтесь на запугивание! Поступайте так как вам велит голос души и сердца, а не сенатора Аньолино! Не уроните свою честь присоединившимся к прислужникам тех, которым судьбы страны ничто. Пусть вами руководит чувство благородства, а не трусости и вы будете возблагодарены и вознаграждены хотя бы чистой спокойной совестью — сказал президент.

Встал Монти, обращаясь вокруг ко всем:

— А что там говорить, кто чувствует что слабак, а не борец, только так… трусливое недовольство и шарлатанство, чтобы только покричать, пускай уматывается с наших рядов! Очистите нас и спасибо случаю!

Договорив Монти сел, ясно давая понять, что он ни шагу не намерен двинуть со своего места. А некоторые все же вставали и постыдно переметывались, не смотря на всю вескость и правдивость слов делавших из всех вставших подлецами. Но таких оказалось немного, что было к очень большому неудовольствию Аньолино, ведь сенат большая часть которого будет арестована, тогда будет распущен и ему не придется в нем заправлять. Впрочем он уже нашел выход из положения всю вину свалить на нескольких наиболее неугодных, а остальные ему будут только благодарны.

Когда переходить перестали, снова послышались сильные гулкие удары кулаков, и такие которые запросто бы могли расширить эти самые двери, на которые даже во всем решительный Камоно-Локано смотрел с еле скрываемой опаской и боязнью.

— Да откройте же наконец!! — послышались из-за двери бравые крики, — Я Турфаролла!

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • Турфароллова чистка от «стоящих» *

Неизвестно какое впечатление эти слова произвели на сенаторов, само имя мало что могло говорить, да и было то оно какое-то больше испанское.

Стоявший неподалеку от окна Одурелый пошел открывать звеня во всеуслышанье ключами как колокольчиком.

Через открытую дверь ввалилось несколько вооруженных солдат итальянцев и впереди заметный полковник Турфаролла.

— Сеньоры сенаторы, отныне я и мой полк всецело переходит на вашу сторону.

Это было нечто невообразимое, на защиту сената встала часть палермского гарнизона и сейчас Турфаролла указом руки указал своим ребятам через противоположную дверь на площадь зайти в тыл к испанцам. Это на глазах у народа будет захвачен в плен целый отряд!

— Тогда арестуйте и вон тех! — указал Камоно-Локано на сбившуюся в группу кучку «стоящих» еще до того как среди оставшихся сидеть поднялась буря восторгов и главным образом облегчения. Можно было легко вздохнуть. Неописуемая радость поднялась на душе при мысли что вместо того чтобы быть арестованными и уведенными, они остались на своих местах хозяевами сената, даже пока не задумываясь о последствиях и следствиях, каковые привели к этому.

А произошло следующее: де Карини получив сведения о том что в сенате обсуждаются налоги, пришел сначала в неописуемое негодование, а затем в ярость и гнев. Порвав то, что он до этого держал в руках, а именно перинный веер, князь приказал срочно вызвать к себе графа Инфантадо, но не в силах дождаться того когда он приедет, написал ему раздраженное письмо, которое в речевом переложении скорее соответствовало не приказу, а виду нагоняя.

— Вы куда смотрите ваше сиятельство? Вы не знаете что вытворяют сенаторы? Это измена! Немедленно ведите туда надежных солдат и всех арестуйте!

Инфантадо взял как ему показалось достаточную силу числом более ста испанцев и несколько десятков попавшихся под руку служивых итальянцев в Портовом же замке. Полторы сотни считая имевшихся «защитников» сената было более чем достаточно чтобы навести там полнейший порядок. Но во время марша на перекрестке улиц столкнулись с внушительной силой в несколько сотен солдат итальянцев Турфаролла перегородивших им путь. Легко оттеснив испанцев назад и после завязавшейся недолгой рукопашной схватки обратили в бегство. Потери отряда графа Инфантадо оказались ощутимы, но выражались они не в нескольких раненых и убитых, а тем что произошел полный добровольный переход его итальянцев на сторону восставших и воспользовавшись братанием испанцам оставалось только поскорее отступить.

Теперь у графа Инфантадо оставались только его испанцы и продолжать следовать приказу не имело смысла чтобы добраться до сената и успеть нужно было дать большой крюк в обход, когда как противная сторона шла туда же наикратчайшим путем.

Выйдя к сенату с задней стороны народ стоявший там вместе с военными нападал и обезоруживал желтомундирников.

{background:transparent;} {background:transparent;}

*переговоры с бывшим ничтожеством, простое предложение *

Мало интересуясь тем как арестовали стоящих во главе с Аньолино и препроводили в подвалы, ставшие временной сенатской тюрьмой, за неимением пока городской, Одурелый лишь изредка поглядывал на то что происходит на лучах, ходил взад вперед как отшельник, от караула у дверей и до конца по приподнятой потолочной площадке у балкона и окон. Уверенное задорное своей смелостью счастье испытывал он и слушал пока о том что говорилось в зале с пятое на десятое. Его занимали приятные размышления, кои можно было определить по довольному выражению угловатого скуластого лица, подходящего разве что шуту, но никак не сенатору. Языки внутреннего пламени изнутри лизали его благодушное лицо приятно воспринимающим происходящее.

На площади опять все сплошь до самых стен было забито ликующим народом, мало-помалу начинающим браться за дело. Несколько тысяч народу пребывавших в этом районе города помимо поддержки овациями и криками возводили в спешном порядке по нескольку баррикад на улицах прилегающих к сенату, и возводились преграды тем быстрее и увереннее, что имели у себя в тылу целиком переданный сенату восставший полк — одна из сильнейших составных всех имевшихся в Палермо войск, при условии что за них всецело было огромное необъятное народное воинство.

Полк, восставший на баррикадах народ, было более чем отличной защитой сената при мотиве всеобщего нежелания платить налоги власти уходящей, и самое главное — ситуация смены власти.

Солдаты размещались во дворике особняка на задней стороне. Но спать как их великие предки под открытым небом завернувшись лишь в свои плащи, не собирались, им усиленно подыскивали места ночлегов в соседних домах.

Внутри сената ускоренно решались организационные вопросы. Подсчитывали сколько осталось сенаторов после второго очищения. Кто-то внес предложение проголосовать за зачисление Турфароллы в их ряды, а так же некоторых других достойных людей, чтобы хоть как то восполнить малочисленность. Турфаролла конечно же стал отказываться, ссылаясь на то что нему следует работать с оружием в руках, а не здесь. Но этот довод посчитали неубедительным и стали решать.

— Единогласно! — сказал Камоно-Локано, даже не став подсчитывать число голосов, видя что никто не был против.

— Я против, — донеслось безразлично со стороны окон, и точно, у Одурелого сидевшего на подоконнике руки делано свешивались вниз.

Его спросили в чем причина несогласия.

— Я не согласен с единогласием, я не желаю чтобы потом про нас распевали примерно такие куплеты:

Кто с оружием придет

Тот себе в сенате

Место обретет.

Сенаторы чувствовавшие к нему из-за отказа пренебрежение, разом зааплодировали за только что испеченные стихи и в первую очередь успевший нахмуриться полковник Турфаролла. Послышалось так же:

— Браво!

Было уже поздно, многие зевая поглядывали на общие часы в зале. Истекшее светлое время дня, полное порой драматических событий очень утомил Шпъяра, не выдержав более этих мук давно спал с храпом. Одурелый тоже уже развалился на подоконнике одного из высоких окон, положив свою шляпу под голову хотя еще смотрел и слушал, а так же не забывал поглядывать в обратную сторону, то бишь вниз на заполненную все так же до отказа площадь, откуда веяло ветром новой неаполитанской революции. Или же восстания, что безразлично.

Успели только зачитать все документы о правительских налогах, как их назвали и решительно осудили, и встали пока что называется в оппозицию к ним. Если их требования, а какие точно они решат завтра, не будут выполнены, тогда уж будут все основания объявлять правительство вне закона.

Когда сенат разместившись кто-где, начиная от лавок на лучах и кончая окрестными домами отходил ко сну, на вилле Таска в зале с оформленным в ней алтарем у монсеньора Спорада собралось до полусотни священнослужителей, начиная от простого монаха и до самого епископа Трапанского, который со своим неразлучным коадьютотором были единственными из всех кто не был из города и самой близлежащей палермской округи. Об этом черном сборище ряс, казавшимися такими из-за не яркого свечного света и полночи можно было бы подумать что угодно, если бы среди них не было герцога Спорада, который вел долгую и настойчивую речь, полную увещеваний об одном чтобы окончательно и бесповоротно порвать с прежней властью и вести проповеди в своих приходах, церквях, на улицах, везде проповедуя о непримерении с испанцами и за собственное государство. Так же он просил вызвать нему всех способных людей, которые могли бы поднять весь народ на настоящую борьбу.

Совещание с церковниками, где они подтвердили что церковь была и остается на его стороне оказалось плодотворным и полностью удовлетворило герцога Спорада. После окончания разговоров состоялась короткая молитвенная служб, которую можно бы было назвать ночной мессой благославления дальнейших деяний. После собравшиеся разошлись. Каждому кто уезжал человек от «монсеньора» или от «герцога» раздавали белые листки, а кому и деньги в придачу.

Эти же листки и так же деньги появились и на ночной площади перед дворцом Цизы, где собрались кучки подозрительных на первый взгляд личностей, жавшихся ближе к решетками ограды прилегающего парка, или же ближе к самому фасаду, великолепному даже при слабом освещении. Делали они это несомненно затем чтобы на случай если площадь зайдет испанский патруль укрыться от него в парке за оградой или проникнуть под арки под защиту дворцовой стражи. Пока же это не случилось листки с призывом ко всеобщему восстанию, и более конкретным допискам по отношению к каждой из групп собравшихся выносились им.

Дописки эти более чем что-либо интересовали тех или иных личностей, и заставляли приступать к делу в одиночку или уходить целыми группами. Помимо того что уходили из самого дворца просто пешком, выезжали тяжелогруженые экипажи и укатывали в определенном направлении отвезти оружие на место, о котором уже достоверно точно было известно как о поднятом.

Через некоторое время одним из таких мест стала сама большая и мощенная площадь перед Цизой, потому что на ней с разных концов города собралось множество пришедших неорганизованно людей и один из экипажей уже открыто стоял посреди и раздавал оружие. Чтобы хоть как-то сбить толкучку и придать ясность обстановки на площади: зажгли множество факелов, отчего засиявшая темно-желтоватым светом Циза, стояла как манящая надежда и таинственный символ готовящегося восстания. И он манил спонтанно восставших людей, собиравшихся толпами, которые опять же для того чтобы разрядить обстановку на площади и сразу заучаствовать в деле отправляли с посыльными людьми вместе с расписками о долгах владельцев оружейных магазинчиков, каковые тем следовало оплатить оружием.

Циза и площадь наполнившаяся вооруженными отрядами, чувствуя силу и способность отразить любое нападение, стала раскидывать людей в самых разных направлениях на сооружение баррикад и прочное завладение других частей города.

Не смотря на столь позднее время Палермо не спал. Сознание его жителей будоражили разносившиеся слухи. Посланцам Спорада не приходилось будить или побуждать: каждый воспринимал происходящее как должное, неотвратимое и восприимчивостью того времени, когда человек всецело отдавался главному, с огромным пылом на что он шел сейчас, главное было воевать за свои деньги. И безрассудством, и наивностью людских масс считая что будет воевать именно за то что ему хочется, и в победе эта цель будет достигнута. Но главное все-таки что вело людьми было умело подхваченное и на нужное направленное излияние их застоявшихся чувств, которые накипели от ненависти и не выраженности.

В темных не освещенных улицах /казна на освещение излишне не тратилась/, шла усиленная трудоемкая работа, от которой в ночное время в городе стоял шум громче дневного, куда громче потому то в эту ночь город напряженно не спал, вздрагивая от каждого шума, будь то скрежет отдираемой на баррикаду доски или шествие многих ног вместе.

С рассветом и новым восприятием окружающего город как только что проснувшись ужаснулся ночным приготовлениями. Особенно картина окружающего представлялась полной с высоких мест, откуда казалось что улицы кишат баррикадами. Хотя на самом деле это было не совсем так, большая часть преград за ненужностью была не достроена до приличествующего преграде, но зато на важных баррикадах и местах находилось множество вооруженных людей. Положение стало настолько критическим, что не открывали даже ворота из тех что еще оставались в руках властей, не говоря уже о том что глава их князь де Карини ловко маневрируя с оставшимися у него силами отдавал приказы захватывать близлежащие улицы к дворцам Нормандов и Орлеанскому, у которых еще не успели разместиться и укрепиться восставшие. Хотя одна баррикада все-таки настолько близко подступала к обоим дворцам, держа так же на виду тыл ворот ди Кастро, что между ними; что губернатор отдал строжайший приказ немедленно штурмовать баррикаду и взять улицу деи Бенедеттини. Вместе с собором Сан-Джиованни-дельи-Эремити, ниже которого как в глубоком каменном каньоне эта улица пролегала до ворот Монтальто. Эти ворота так же стоило захватить, дабы заперев их отгородиться от бедняцких трущоб за стенами города.

{background:transparent;} p<>{background:transparent;}. Итак, Спорада подняв и вооружив народ фактически объявил себя противником. Но взять его, или хотя бы его гнездо — блистательную Цизу, уже не представлялось возможным, об частые баррикады можно сказать аллегорически: ноги сломать. Если день назад, даже пол-дня, Цизу можно было захватить без особых усилий, то теперь на ее защиту стал бы весь город и лег бы грудью, прежде чем дал бы добраться до Цизы, или же Сената.

Тот и другая имели собственную защиту. В Цизу к тому же забаррикадированную со всех сторон многократными поясами защиты, еще под покровом ночи через ворота Гуччья, захваченными на долгое время восставшими и посему пропускными, въехал конный отряд числом более сотни, под главенством барона д’Танка и без особых задержек добрался до Цизы, проникнув под арку которой разместился на широком поле за ней. Кроме того с ними же прибыло несколько стволов кулеврин, две из которых ощетинили жерлами высокие зубцы на гребне фасада, чем еще более придали Великолепной мятежного символизма.

Войска сената, или же если отказаться на всякий случай от его определения, войска защищавшие сенат увеличились лишь за счет внутригородских сил, и именно сил, потому что на баррикады без оружия не допускали. Само здание Сената ночью представляло собой сонное царство не желавших разойтись по домам хоть на время. Об этом не могло быть и речи.

За утро и за ночь жители сочувственно относившиеся к восставшим от гнета, в том смысле что понимали не только их требования, но и нужды, натаскали провианта достаточного на несколько дней и забившего те отсеки подвала, в которых не содержались пленные испанцы. Поэтому обеспечение по части собственных утроб в сенате и на улице, первым делом что буквально все сделали проснувшись голодными после ночи и вчерашнего дня — это наелись как можно лучше на день следующий, обещающий быть не менее трудным. Кто знает что он сулил? Лучше было выступать в него с зарядом внутренних сил.

Когда наконец после обильного неразборчивого завтрака, после приведения себя в полный порядок сеньоры сенаторы стали наконец собираться в заседательном зале, оказалось их там ожидали только приятные сюрпризы в лице старшин городских кварталов, различных синдиков, большой части магистратуры с мэром города, которые встали на их сторону и пришли выразить свою поддержку. И что самое существенное к сему представленному букету высоких должностных лиц: прибыл посол от сюринтенданта Сицилии, монсеньора герцога Спорада, заявившего о союзе с ними.

За последние сутки столько свалилось и подвалило на головы бедных сенаторов что могло окончательно вскружить даже до такой степени, чтобы подумать о свержении правительства и установить иную новую форму правления. Однако же выступивший послом Монсеньора неприятно стал склонять к установлению монархии в лице своего посылателя.

Решили однако повременить от решительных действий и выступлению не дали ход, замяв предложением Камоно-Локано, предложившего выдвинуть кабальный ультиматум испанской администрации, чтобы начинать не с бухты-барахты и без лишней агрессивности.

Президента поддержал Монти и горой стоявший за того Шпъяра со всеми их сторонниками, коих после прошлых двух чисток оказалось значительно больше, чем остальных вяло сплотившихся вокруг Турфаролла, которых хватило лишь на то чтобы дать слово посланнику Спорада еще раз и заставить аплодировать его указкам на решительные действия и угрожающих предвещаниях расплавления народного настроя, в которое при сложившемся положении трудно было поверить. А думалось совсем другое, что нужно было как раз совсем наоборот потянуть время, дабы страсти по раздавателю оружия успели поостыть, вместе с этим люди успели бы привыкнуть к оружию как к своему.

Прежде всего дело коснулось и пошло на составление ультиматума, начавшееся за спорами и разговорами, с которыми время прошло на удивление быстро. В воздухе понесся перезвон Палермских церквей извещавших полдень.

Слово испросил Монти и тоже развел антимонии на пол-часа о том чтобы народу было предоставлено право выбирать самим какое им лучше правительство…?

— Или правление, — двусмысленно добавил он, после сделанной паузы, дав понять каким образом сенату следует перетянуть народ на свою сторону.

Этот пункт в ультиматуме был добавлен к остальным, хотя и пугал самих сенаторов неопределенностью. Против голосовали только сторонники Турфаролла. Не смотря на то что сам он ни на чуть-чуть не понял в сделанной Монти паузе перед словом правление с определительным союзом, но нутро полковника подсказывало ему иметь поменьше дела с народом, не смотря на то что посланец Монсеньора, участвовавший в раздаче оружия даже как будто обрадовался этой перспективе и допустил согласное выражение в представительской делегации, наблюдавшей за ходом заседания.

Этот пункт довольно смелый по замыслу, принесший победу Монти и авторитета, как сладостный бриз разнесся в народе. Этот пункт должен был заставить де Карини отвергнуть его всем нутром. Удовольствовавшиеся этим пониманием сенаторы подписались каждый на пущенном по рядам листке, затем так же предоставив расписаться на нем и представителям делегации, и оставив председательствующей комиссии переписать все проголосованные пункты ультиматума, и уже составленным отправить губернатору, разошлись на обед и отдых.

Но и не смотря на долгое его продолжение особенно с последним, непременно сопутствующим тому, ответ князя де Карини пришел только через час после того как продолжилась работа заседания прерванного на пару часов. Князь сообщал что он внимательно рассмотрел их требования… по началу показалось что он насмехается, от него ждали возмущения и угроз, или по крайней мере ничего не ждали, а дождались невыносимой тяги времени. Факт был налицо предложением дождаться вестей с Утрехтских переговоров о разрешении Неаполитанского вопроса он тянул время. Чувствовалось так же и то что впереди тихое время, решения из Утрехта, которые ожидались, сковали испанцам руки и ожидать решительных действий от них стало нечего, если они конечно все-таки пожелают собрать напоследок налоги для Испанского короля. Хотя навряд ли от князя де Карини можно было ожидать подобных намерений, он итальянец и оставался здесь при новой власти в своих владениях поблизости же от Палермо к северу на побережье. И ему рвать и метать для уходящих испанцев, как и самим им было только в ущерб. Понятно что от них можно было ожидать выжидательной тактики, настроенной лишь на оборону и надежное укрепление правительственных объектов, которые при такой тактике представлялись железными орешками, неприступными многотысячным ордам, но об те же орды на баррикадах могла разбиться любая армия. Все способствовало успокоению.

В тот день ничего больше не намечалось, де Карини обещал назавтра отправить делегацию для переговоров, и посему на непродолжительном вечернем заседании только велись рассуждения о будущей власти, выявив два четких течения: это монархическое за становление Спорада королем! Во главе партии реалистов стоял Турфаролла и сторонники его вместе с ним занимали средний луч. Другая, чисто республиканская партия была ведома и возглавляема Монти, занимала правый луч, тесно скученный в самом начале. Поэтому на самом верху этого луча, а так же на разреженном левом, ввиду его умонастроений, собрались те что представляли из себя обыкновенно интересующихся происходящим и не желавшим видеть у власти ввиду нежелания острых перемен, ни Спорада ни Республику, но президента Камоно-Локано. Хотя были у каждого из них на случай компромисс ограниченная монархия сенатом во главе с прежним президентом, коль уж рядом сидели сторонники Турфаролла, за председательским столом сидел Камоно-Локано, а среди них на левом луче сидело много многоопытных трусов по себе знавших что никогда не надо спешить с обострением отношений. По тем же причинам сенат воздержался от обсуждения вопроса о конституции. Лишь поднятым, точнее упомянутым вслух.

За окнами на площади все так же стояли люди и не было никаких сомнений что уже назавтра крики и настраивания о конституции будут столбом стоять в самой заседательской зале, так что настаивать на ней особо не будет нужно, Монти народное требование заставит, и оно-то как раз и будет связующим путем к нему. Через конституцию рано или поздно можно будет протащить все.

На следующий день сеньоров как оказалось ждало ошеломляющее известие: в конце одной из улиц примыкающей к Толедской, что выходила на сенатскую площадь разместился целый отряд испанцев между двух наскоком захваченных баррикад у фасада дома, укрывши так же в нем отряд неизвестной численности; кроме того на баррикадах появилась артиллерия.

Сначала это сообщение вызвало переполох и испуг в местах сна, отведенных сенаторам по их взглядам. Затем только стало известно что с испанцами пришли послы. И выдвинули ультимативное требование в свою очередь: освободите пленных испанцев — они освободят то место угрожающе близко находящееся к Сенату и в тылу поясов баррикад.

Переговоры начались.

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

Дворец Нормандов, называемый так же дворцом короля Рожера, во время восстания… несмотря на явное присутствие такового в городе, представлял собою самое наиспокойнейшее место и наипрекраснейшее зрелище, с выходом на пустыри и загород. Отгороженный надежно от остального мира стенами, решетками, солдатами, будучи пока лояльным к стороне Монсеньора и оставаясь пока вполне лояльным к существующему пока правительству своему неподалеку в Орлеанском дворце, имея для сей отрешенной жизни все необходимое, мало был проникнут духом напряженности, будучи на легком веселе, кое сюринтендант в нем устроил за собственные деньги, в преддверии большого празднества, которое собрался он дать поначалу, скрывшейся во дворце от начавшихся волнений основной массе мелкого и среднего дворянства города, которому некуда было податься за город, и наоборот в который — во дворец из провинции на празднество прибыли видные великосветские лица, ввиду важности намечавшихся событий. Монсеньор собравший и в конец приручивший к себе дворянство, сплотившееся с ним перед лицом низового врага, питал большие намерения. На случай вражды с сенатом герцог планировал созвать и составить из них ассамблею провозгласящую его королем официально, как уже было на Сицилии однажды в XIII веке с арагонским королем Пьедро I, но об этом вспоминать было уже лучше только дворянству.

Однако ассамблея должна была случиться на самый крайний случай, лишь для громкого прецендента установления монархии, главное же пока что устроитель сего ожидал от празднества: это быть королем хотя бы среди высшего сословия населения, установиться в чувствовании себя им и показаться в сем свете главному и все решающему городу, который должен был к нему привыкнуть и тем уняться, после решающих дел с ним заодно.

Во дворце Нормандов, готовимый перед самым носом у губернаторской администрации как настоящая королевская резиденция пышно и беззастенчиво, отчего сии приготовления не могли уйти от внимания той, в то же время ввиду сего обстоятельства не был посещаем герцогом-королем на всякий случай, дабы не воспоследовали решительные действия из дворца поблизости, хотя навряд ли Спорада, раздававший оружие был там опасен. И сам он не думал отбить Орлеанский дворец чтобы более наедине не оставаться с Сенатом с глазу на глаз. Так получалось что возле дворца губернатора, дворцу короля было спокойней и наоборот. Получался не только двуумвират, но и триумвират, каждая из сторон которого желала столкновения двух других, главным образом для ослабления и той и другой, как например Спорада желал поражения Сенату и с тем разуверенья в него народа, а испанцам ослабления до такой степени что уходя они сдали бы свои бастионы ему как второстепенному врагу, желая так же насолить внешнему врагу Испании, кому достанется удел устанавливать свою власть здесь.

Но дворянство собравшееся во дворце, далекое от этих политических размышлений, особенно той его части, которой основательно стоило подготовиться к праздному вечеру, занималось бальными платьями и кружевами.

Обед как водилось давался в три. Как раз к этому времени и подъехал герцог Спорада — великолепный всемогущий сеньор с военной силой, даже государь, кого он без затруднений из себя представлял. На изысканный обед, сдобренный тонко льющейся музыкой, не мешавший разговорам пошло часа полтора. Следующих два с лишним часа пошло на разное с главным: на одевание бальных нарядов. Весь дворец был казалось только этим и занят: приготовлением своей особы к предстоящему торжеству.

Итак, перед семью наступил такой момент когда оживление достигло наибольшего предела до того времени когда предстояло собраться в зале и под шум оркестра закружиться в танцевальных па, оставалось около полу-часу, и потому оживление в салонах, где собирались по возрастам, достигало наибольшей остроты. И особенно там где собралась молодежь не столько по возрасту, сколько по интересу, какой только можно испытывать в только таком возрасте и в только таком обществе. Хозяйкой и заводницей которого была словно царила герцогиня Неброди, подругой у которой была загадочная княжна Мальвази де Монтанья-Гранде. На нее любопытно было хотя бы взглянуть.

Но первой все же отдавалось предпочтение и по вниманию и по интересу молодой герцогини, потому что она была самой обаятельной и привлекательной, живостью и экспансивностью речи ее игривой и темпераментной, и вообще всем тем понемножку из чего складывается привлекательная девушка, в особенности если она незамужняя и хорошенькая собой с приданным в сто тысяч дукатов и будучи единственной дочерью с видами на все остальное состояние.

Именно поэтому возле нее всегда крутилось множество обожателей, что ей несказанно нравилось.

Сеньора Мальвази ставшая де Монтанья-Гранде и имевшая настоящее другое христианское имя, наоборот таковых не допускала, и с ней не могли бы себя вести иначе, чем как она того желала. Она могла бы составить подруге конкуренцию. На первенство, но ввиду того что напрочь этого не желала и всегда старалась воздерживаться от лишних эмоций. Печаль и спокойствие отличали ее от подруги и убавляли в ней, но вообще обе подруги прекрасно дополняли друг друга, и в их кружке, привлекавшем внимание всех, можно было видеть князя де Годо, и де Бутера младших. Де Монкада-Патерно, представителей семейства Вентиммилле и Рудини, что говорило о многом и одном главном: именно так у аристократии велось по старинке выбирать себе пару со знакомства в разговорах и затем предложение, отказывать которому было равносильно оскорблению одного семейства другим. Что лучше было заменить породнением, и аристократки порой выдавались слишком рано. С теми же кто достигал возраста самостоятельности приходилось особенно затруднительно вести разговоры на увлечение внимания той или иной девушки своей речью… За окнами на улицах — баррикады, а приходилось обходить эту тему, чтобы ни чем не омрачать увлекательную атмосферу.

Празднество началось с приглашения на лотерею, где разыгрывались три дорогие драгоценности, одна из которых лежала рассыпчато на виду и указывалась в номере сразу, а две другие объявлялись по номерам. Княжна Мальвази подумала чтобы только де Бутера не достался выигрышный номер, он непременно сделает ей подарок.

После лотереи показавшей настоящую королевскую щедрость будущего монарха и кусочек из заманчивой придворной жизни при собственном короле, начались танцы.

В голубизну ночи вихрями взметались снопы искр и звон оркестра прорезали отбойные шумы выстрелов шутих. Среди всеобщего говора у окон залитой светом залы Мальвази вдруг расслышала тихие слова, обращенные по видимому к ней. Ее кто-то почтительно звал сзади. Но не успела она обернуться, как с другой стороны подошла герцогиня Неброди, одним уже этим заставив обратить на себя внимание:

— Послушай, Мальвази, вчера… — ударил оркестр и ее не стало слышно, отчего ей надолго пришлось замолчать, повернув голову в ожидании когда придет в норму оркестр затем еще более недоуменно обернувшись в окно, прижмурившись от грохота канонады разрывающихся шутих.

Мальвази же за это время улучила возможность посмотреть на того кто ее звал. Им оказался лакей, на которого не без интереса обратила внимание и сама герцогиня, желавшая узнать что у него может быть с ней.

— Приехал Пираже, сеньорина, и просит немедленно свидеться с вами.

— И ты сейчас пойдешь? — спросила герцогиня княжну Мальвази.

— Надо идти, Пираже просто так никогда не просит.

— Ну! Нашла важность. Сейчас будет так весело, представляешь генуэзская труппа!

— Приду если успею.

— Да. Мальвази! Что ты вздумала, пошли в театр!?

— Если я успею.

— Ну, какая-ты!

И все такая же Мальвази де Монтанья-Гранде в сопровождении лакея направилась куда он повел.

По узкому затемненному коридору, расхаживал молодой статный дворянин в ярком бархатном костюме с коротенькой придворной шпагой; когда же он услышал что в коридор вошли, то внимательно посмотрел и даже с какой-то нерешительностью двинулся на встречу к княжне, чувствуя себя навязчивым и потому неловко, собираясь из-за этого оправдываться. Мальвази видя его смущение дала на поцелуй руку и отняв вошла с ней в дверь, не желая слушать излишних оправданий, оставив его же лакея с ним перед дверью.

За дверью Мальвази сразу встретила Дуэнья.

— Он только сейчас приехал? — спросила она ее.

— Да, только что, просто не знаю как ему удалось пробраться?

Из будуара, оформленного в помпейском стиле, княжна прошла в дверь кабинета, где ее дожидался приезжий Пираже.

Де Бутера остался стоять в коридоре под предлогом ожидания скорого возвращения княжны, а так же охраняя вход в ее покои в темном коридоре от разных случайностей.

Вошедшая Мальвази не дожидаясь когда усталый Пираже встанет и поклонится уняла его махом руки и уселась рядом с нетерпением ожидая вестей из определенного места, откуда он к ней приехал.

— Что сеньор Пираже? О тебе сказали что ты приехал с важными известиями?

— Настолько важным, что… вот почитай.

Пираже подал ей записку запечатанную сургучем. Мальвази надломила его и слегка надорвав краешек листка открыла нутрь.

«Сеньора, приезжайте и как можно скорее! На виллу устроился писарем на службу один молодой человек, как вылитая копия похожий на одного хорошо известного мне француза. Может быть это и есть он! Мне очень так кажется.

Марселина».

Прочитав это письмецо, Мальвази не удержалась от радостного восклицания со смявшейся в тонких пальцах бумагой.

— Я знала, он жив!

Никто не мог слышать глубокого печального вздоха князя де Бутера младшего, раздавшегося у него в груди и сердце.

В кабинете же плакали от счастья и Мальвази, и вошедшая Дуэнья и сам Пираже расспрашиваемый разволновавшейся девушкой о том видел ли он его, и что думает по этому поводу?

Старина Пираже видевший его, не мог себе позволить омрачить ее радость и поэтому стараясь сильно не обнадеживать рассказал ей все как нельзя лучше.

В то время как князь де Бутера терзался, а Мальвази де Монтанья –Гранде плакала от радости, в кабинет незаметно подошла герцогиня Неброди и не замечая измены настроения на лице подруги проговорила чисто машинально из того что хотела сказать.

— Эти жалюзи отвратительны!…

Не зная сама ли она была застана врасплох или застала в нем заплаканную Мальвази, обратила внимание на письмецо в ее руках и с присущим только ей своеволием выхватила его из ее рук. Та и рада была с ней поделиться своим счастьем, одаренным улыбкой.

— Однако твой француз… я даже не знаю что об этом можно сказать.

— Вот и ничего не говори, молчи, ты слышишь не смей даже рот на его счет открывать!?

— А за это придет время ты мне о нем все, все подробненько расскажешь или напишешь. Ну а теперь…

— Ну а теперь мне нужно немедленно отправляться в дорогу.

— Ой, какая ты дура, куда ты сейчас поедешь? Это в городе еще ладно, а за городом что, ты думаешь хоть маленько?

— Я уже не могу думать, я только чувствую, что больше не смогу пробыть здесь ни лишней минуты.

— Но как ты себе это представляешь, идиотка, дождись хотя бы утра!

— Чем полагаться на утро, я лучше во всем положусь на сеньора де Бутера, он обязательно должен мне помочь. Помоги и ты если можешь.

— Чем я тебе помогу?!

Вместе с тем как герцогиня насмешливо отказалась, в кабинет смущенно вошел де Бутера, невольно слышавший все о чем говорилось за двумя дверьми, и не в силах скрываться вошел с готовностью выполнить любое желание княжны.

— Сеньор де Бутера, — чувствуя себя виноватой произнесла Мальвази, — помогите мне выбраться из города.

— Я весь к вашим услугам, — выдавил он из себя и откланялся.

Только одна герцогиня почувствовала с какой тяжестью он согласился, на первый взгляд машинальной фразой, трудно давшейся ему для произношения и еще трудней последовать своему согласию, самому же отрывать ее от себя. Одна герцогиня Неброди, проследившая за уходом де Бутера понимала как горько ему и как тяжко ему сейчас, как измучила его княжна и сама измучилась. Но не оправдывая этим нисколько подругу, она в тоже время очень жалела молодого князя, беззаветно любившего ее вот уже сколько времени, кажется лет!… Что герцогиня тронутая великодушием его захотела перенять его любовь на себя и утешить горе. Она захотела полюбить его, да и то сказать он всегда ей нравился.

Идя покорно выполнять порученное ему задание, невыносимое и приятное от одного того что его просила Мальвази, князь шел выполнять его со всем желанием выполнить и в то же время желал чтобы оно оказалось невыполнимым и невозможным. Но как на зло ему на голову приходили мысли одна другой лучше, пока он шел по дворцу к тому месту у выхода, где можно было найти распорядителя конюшен.

С ним разговор был недолог. Он ничем помочь не мог.

Не удовлетворившись отказом князь де Бутера ни за что не решаясь придти к Мальвази без ничего, сам не зная что искать, пошел бродить вокруг дворца в том числе и по его склонам от оснований непрерывной цепи корпусов в поисках того неопределенного что могло подойти для выезда княгини. Заходил он и на конюшню, осведомлялся при помощи золотой монеты о наличие лишнего из колесного транспорта и копытного. Но дворец был ничейный и ничего в нем из того чему следовало бы быть не было.

У самого него кареты не было, друзей у которых можно бы было таковую позаимствовать тоже не было, и князь не зная что и делать прошелся вокруг дворца по подножию то и дело замечая то в саду, то схороненных за кустами и прочими укрытиями вооруженных людей, внимательно наблюдавших за ним, за стороной поля откуда могла показаться опасность, а так же следя за каждой лазейкой из дворца Нормандов.

Дойдя до края, точнее сумасшедшего обрыва к воротам ди Кастро подпоясанного стеной он посчитав свои действия безрассудными повернул назад и вернулся к подъезду входа во дворец со стороны сада, уходившего вниз. И только там остановился думая что он скажет ей в свое оправдание и как она безрассудно пожелавшая нереального будет опечалена… взгляд его несколько обратился на стоявшую у бортика приподнятой терраски подъезда по входу отличную карету запряженную четверкой и вместе с картежем из шести наездников находившихся наготове рядом же. Можно было не задумываясь понять что это карета Монсеньора и картеж его на случай если возникнет угроза его жизни и придется скорее рвать. Совесть тем очистившаяся, подсказала ему что нужно делать.

Князь де Бутера-младший подошел к двум сидевшим на козлах.

— Вам следует отъезжать на площадь Порта-Нуова и встать у самого выхода. Приказ Монсеньора.

Привыкшие выполнять приказания карета и эскорт отбыли в указанное место.

С горечью на сердце проводив их взглядом насколько это было возможно князь как пораженный горем поплелся туда где его ждали, но туда вошел уже вполне пришедшим в себя.

— Вас дожидается карета Монсеньора с шестью эскортерами, — вполне твердым тоном проговорил он.

Пускай Монсеньора, пускай на том же месте где сидел этот отвратительный человек, Мальвази было все равно, главное с его гербами и людьми она повсюду проедет! И очень обрадовавшись этой перспективе в порыве радостных эмоций, даже не догадываясь какую боль причиняет молодому человеку, совершенно по дружески схватила его руку подбегая и поцеловала в щеку. Он был сполна вознагражден!

К отъезду давно уже было все готово, герцогини не было, она либо пошла спать, либо все еще крутилась на балу. Де Бутера с трудом нашел в себе силы не дать волю чувствам, а держа себя в руках пойти проводить княжну до кареты.

За ними же направились Дуэнья и Пираже.

Доведя их до лестницы выхода, где стояла карета, де Бутера сначала остановился, но затем не выдержал и опередив по спуску княжну, открыл ей дверь кареты.

Подходя к ней Мальвази только теперь поняла какую верную и неоценимую услугу оказал он ей против своей воли и в тягость себе, и понимая что она с ним сейчас делает прошла рядом, забираясь по подножке мимо него, не поднимая глаз, отводя их в сторону от его взгляда и не могучи ему даже на прощание ничего сказать. Она как забыла или не владела уже даром речи.

За Пираже дверца безжалостно закрылась перед лицом князя. Он все же нашел в себе силы не дрогнувшим голосом приказать кучеру:

— В Трапани!

Хотя нужно было только в его предместье Эриче, князь с расстройства уже переставал понимать. Слезы невыразимой обиды исказили его зрение и лицо и он прошел мимо удивленного берейтора.

…Простите князь я делаю правильно. Мы бы всю жизнь мучались.

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

Раннее утро нового дня, холодное, но светлое от поднимающегося с востока солнца, видимого на чистом небе из-за холмов окружающих Палермо. Поэтому еще как будто в туманной дымке пребывала неширокая гавань Ла-Кала, выдававшаяся из обширного залива Конка д’Оро и являвшаяся основным сосредоточием причалов и складов маленького порта. Свежие насыщенные парами тумана бризы с моря, обязательные по утрам, наносили холодной влажности на прилегающие к выдающемуся заливу улицы и площади, и в частности на площадь Фондерья, открытой на широкий полукруг, коим кончалась Ла-Кала.

Имея такое расположение городские власти распорядились убрать от видов с площади всякие склады, а причал предназначить для погрузки товаров и людей на принимающие их суда, или же прочую морскую посуду. Именно поэтому на самой припортовой площади, откуда целиком и полностью открывался вид на правую сторонку порта, продолжавшийся молом уходящим в море, было много питейных заведений, но в основном Фондерья составляли дома со здающимися комнатами, и наиболее ветхими из них на чердаках окна, кои представляли собой выглядывающие застекленные вздутия, угловато выглядывавшие из темно-красной, или еще каких оттенков поверхностей черепичных крыш.

Черепица интересующего нас дома была какого-то серо-темно-бурого цвета из-за ее странности и ветхости старого дома, весьма сложного в строении из-за различных пристроек со стороны двора. Вообще если находиться там можно легко ошибиться и подумать, что находишься не у самого порта, а на окраине, одном из бедняцких кварталов.

Со стороны площади, то есть на фасаде дом имел парадный подъезд и был немного получше на вид, к тому же рядом стояли дома нисколько не лучше. Церковный колокол с церкви святого Себастьяна напротив стал сколько-то отбивать, как ставни чердачного окна с яростью распахнулись и оттуда на квадратную в шаг площадку под окном образованной прямой карнизной выемкой, в крутом скате крыши выскочил в одном нижнем белье Одурелый, мгновенно застывший созерцательно, когда воззрился на один из пирсов. Он был уст, но к нему подходил корабль! Почти рассвирепев Одурелый юркнул обратно, только ставня за ним хлопнула и снова медленно стала открываться.

Выйдя из комнаты, уже в рясе монаха–францисканца и потому подпоясываясь веревкой, все такой же свирепый, он стал спускаться вниз по лестнице в застарелую залу, куда выходило также несколько дверей. Там же находилась кухня и стол, на который накрывали его жена и сестра, две дочери и служанка на которых он накричал со всей горячностью и темпераментностью, соответствующей своему настроению. Еще не успев сойти со ступеней.

— Какого дьявола вам сейчас вздумалось садиться за стол!

— Тебя забыли спросить! — неповторяемым жестом отмахнулась его сестра и не успел он что-либо ей ответить, как на него напала жена.

— А тебе то что!? Не бойся, о тебе не забыли!

— Судно подошло! Знаешь сколько время? — осекся он выражением лица взглянув на часы. Видимо судно подошло значительно раньше времени. Жена тоже посмотрела на часы, на которые он ей указывал. Теперь настала ее очередь высказать ему все что она думала и об его сенаторстве, и о всех горестях что оно принесло, и наоборот не принесло в последний месяц никакого заработка, потому что видите ли им совестно было брать за свою деятельность деньги, и даже прошлась по тому что он смеет преспокойно стоять перед дочерьми в монашеской рясе, и так же для явного показа одной схватила и оттянула на себя край материи, как будто и так не было понятно, что это и есть о чем она говорит.

Одурелый пренебрежительным жестом смахнул руку жены, как подлил масла в огонь. И это оказалось еще не все: его художества ее в конец замучили, чтобы жить нормальной человеческой жизнью. Все из-за него вынуждены скрываться в какой-то дыре и все бросив, почти без денег ждать корабля чтобы только выплывать в какое-то там Ливорно, где не будет угроз. Постоянно получаемых в письменном и устном виде.

Она закончила, и закончила-то только потому что он ни слова не говоря повернулся кругом и пошел обратно наверх, зайдя за дверь и выйдя обратно ровно через минуту в новом модном костюме с тростью, и поигрывая ей стал чинно спускаться, как видно критику поняв. Так же чинно ни слова не говоря, но искоса замечаемый всеми, он гордо вышел из залы на лестничную площадку. И буквально через минуту снова вернулся со сконфуженным видом как будто собираясь сесть со всеми за стол. Но Одурелый резко опроверг их мнения сложившиеся о нем.

— Ах. Черт! Хозяин заячья душа, запер двери не выпускает.

Не услышав чтобы его позвали за стол, он вынужден был снова пройти к себе наверх. Через минуту когда за стол уже расселись и выждали некоторое время чтобы затем сказать: долго они еще будут его дожидаться? — с чердака послышался радостный вопль и его житель сам появился в створе раскрывшейся двери с лицом пресыщенным восторга.

— Мария, — обратился он к жене, — можешь оставить деньги на плаванье при себе, или лучше отдай их тем, кому хотелось бы уехать, этим ты принесешь большую пользу..

Закрывшаяся дверь от ее пинка ноги, снова открылась.

— Фьерелла, перчатки!

— Да объясни же что случилось?!

— Что произошло?

— Об этом узнаете после. Об этом будет говорить весь город. Я иду на заседание!

Фьерелла не утруждая себя подъемом по лестнице, но выполнив просьбу кинула снизу вверх пару перчаток из кожи, точно пришедшиеся в просителя сего и наполовину им пойманные. Подняв вторую Одурелый кинулся к окну.

За ним поняв его намерения слазить через крышу с криком и визгом кинулась вся женская половина его семьи. Одурелый поняв в чем причина криков, заблаговременно вылез на заоконную площадку, но прежде чем бежать, не мог себе отказать в удовольствии еще раз воззриться через подзорную трубу на стоящий фрегат, который он прежде знал под названием Инфанта, а теперь еще раз убедился: на борту обращенному к городу крупными буквами по-итальянски было написано: «Республика». С перекинутых трапов его начинали сходить солдаты. Сразу строясь в колонны и нестройным маршем начиная идти на площадь. Впереди шел и вел остальных за собой быстрым шагом высокий дородный человек с бородкой, очень ему подходящей.

Видимо было что Одурелому очень захотелось к нему. Закинув ногу в сторону он успел увернуться от рук, чуть не схвативших его сзади в сторону, и несколько не беспокоясь за себя пошел по черепице, представлявшей собой все-таки единый настил, через гребень его к задней стороне, откуда принялся по пристройкам, по самым различным удобностям слазить вниз. Не совсем благополучно спустившись, поднявшись после упаду с земли отряхнувшись по заду словно заправский лаццарони, побежал с тросточкой же за угол в обход дома, на встречу голове колонны.

Намерения Одурелого сразу же были замечены, но как раз в это время чтобы пробудить сонный город, ведущий солдат человек с бородой отвлекся на приказание приветствовать утренний Палермо, и в то же время раздался зычный многоголосый резкий древнеиталийский клич. Одурелого ведущий заметил только тогда когда тот приблизился к нему, не сомневаясь в важности и нужности своей персоны и сведениях, которые он мог ему поведать.

По пути которому Одурелый повел их к сенату почти не встречалось баррикад, как будто бы восстание было подавлено. Но так не было на самом деле: просто чьи-то заботливые руки усиленно наводили на улицах порядок в установившееся затишье на время переговоров.

Спорада ожидал когда наконец сенат решит на них что-либо существенное, или же объявит о разрыве, чтобы граф Инфантадо имел прекрасный повод захватить сенат. Карини ожидал и того и другого: другое было ожидание дискредитации Монсеньора в глазах восставших, появившегося с празднеством во дворце Нормандов и трениями с сенатом. Карини всеми мерами занимался успокоением народного недовольства, заметно утихомирившегося под влиянием затишья. По крайней мере зазывалы уже не были в состоянии поддерживать накал ненависти на прежнем уровне и на баррикадах людей становилось все меньше и меньше — а это гибельная тенденция для восстания.

Спорада видя что ему чужими руками жар загребать не удастся. Занимался привлечением сената на свою сторону, занимаясь откупом и сманиванием сенаторов, а то и откровенным запугиванием. Партия роялистов открыто ставившая цель превратить Сицилию в королевство, непомерно возросла, занимая битком набитый серединный луч. Их глава все тот же Турфаролла, продолжал держать у здания сената, весьма поубавившуюся от прежней численности силу, но то уже не были солдаты подчиненные сугубо Турфаролла, они больше подчинялись крикам с площади, Камоно-Локано и даже Монти.

Однако число сторонников роялизма росло не по дням, а по часам и могло бы перевалить сторонников Монти, и сторонников президента, не известно чего сторонников, если б не были объявлены выборы на отсутствующие места и доведение числа сенаторов до прежней численности в шестьдесят сенаторов. С новыми продолжились буквально все тенденции, продолжали увеличиваться роялисты, продолжал колебаться за ограниченную монархию или республику. И наконец некоторые сенаторы продолжали все чаще и чаще отлынивать от заседаний, что дало Турфаролла возможность поставить об них вопрос на удаление, назвав его третьим самовольном отсеиванием, но проиграл его. С намеком заставили согласиться что причины могли быть самые уважительные. И пока работа сената сводилась главным образом к переговорам с послами губернатора, решили что особой обходимости в них не имеется и решать вопрос о них сенат будет в любом случае после строгого предупреждения.

Князь де Карини был почти равнодушен к происходящему, кое он всегда интуитивно ждал, и вот как бывает, когда оно случилось — успокоился. Бороться за что-либо не стоило, тем более что по своим каналам он знал что вся испанская собственность в Италии решенно уплывает как разменная монета в оплату за Испанию самую. Было только нужно умело сдать власть. Ему ужасно интересно было то как опасно спровоцировал Спорада народ из своей никчемности на большие дела, кои все также пойдут на руку ему же. Видно было Монсеньор решил поэкономить свои средства, используя силу приливной волны, без которой он был возможно слаб, но силен с ней.

С приближением к сенатской площади республиканский отряд встречал все большее количество препятствий, но их на каждой баррикаде неизменно пропускали, видя Одурелого с ними и чувствуя неподдельные приветствия к себе поднятой рукой человека с бородой к которому издали по виду возникали импонирующие чувства у защитников заслонов.

Цепочкой было идти, преодолевая валы баррикад, куда легче и в приближении к Сенатской площади эту оптимальность стали использовать для более быстрейшего продвижения. На площадь республиканцы вообще выбежали трусцой, издавая и там приветственный клич, ошарашивающий боевое охранение, состоящее из таких же солдат, что и они, если судить по одежде.

Вид итальянцев в военной форме давно уже перестал вызывать у восставших предубеждения, так как каждый служивший в гарнизоне испанцам давно уже перебежал на противную сторону. Но с подходившими цепочкой не знакомыми людьми обыкновенно растерялись, не зная как встречать. Ясность навел ведущий с бородой, обстоятельно объяснивший им кто он и что привел с собой три сотни марсальцев на корабле, который должен бы был привесть три сотни бутерцев надежно бы вставших на сторону правительства. Свои цели, которые он преследовал придя сюда, он объяснил просто: разрешить от сомнений относительно пути и снять камень с шеи на таковой.

С этими словами человек с бородой легко взбежал по ступеням во внутрь особняка, хорошо осведомленный положением вещей в сенате ведущим. Весь вид оного являл собой решительность и спонтанность, указал своим сторонникам окружать серединный луч, а сам двумя-тремя сопроводителями подошел к ораторской трибуне.

Дождавшись когда его солдат достаточно соберется в зале чтобы окружить плотным кольцом серединный луч, предводитель явных республиканцев поднял правую руку привлекая внимание:

— Объявляю четвертую чистку сената, от роялистов. Да здравствует республика!

Этот призыв дружно подхватили его солдаты. Одурелый и луч со сторонниками Монти. На другом луче вяло.

— Я Кончино д’Алесси! — представил он всем себя и показал рукой отвести пленных в подвалы.

Его имя произвело на окружающих самое ошеломляющее впечатление, даже на тех кого его солдаты под дулами ружей выводили из рядов и прогоняли далее. Каждый из них невольно обратил внимание, на внука того самого Джузеппе д’Алесси, лет больше сорока, то тот Джузеппе приходился ему дедом и в таком родстве в республиканском наследии от дела, совершенно сейчас чувствовалось насколько твердо и прочно будет он крепить традиции республиканизма и с ним прочно установится то чего желала партия республиканцев Монти и на большую половину партия президента. И общей республиканской партии, предстояло очень укрупниться партией сторонников д’Алесси, которых он выборно стал усаживать на освободившийся средний луч. То есть тем самым возводить в достоинство сенаторов. Маленькая удобная бюрократическая вошкотня.

После замены роялистов своими людьми сверх числа арестованных, сенаторов стало чуть больше шестидесяти. Немного поразмыслив д’Алесси сказал что:

— Всякое число народа можно обозначить за сто процентов, так пусть же и представителей от народа будет ровно столько же.

Никто ему не возразил и д’Алесси стал подсчитывать число сенаторов. Необходимое количество до ста он направился набирать на улице. За окнами было слышно как он обратился к солдатам Турфаролла, бывшим некогда зачинателем и главой восстания:

— Десять человек желающих быть сенаторами.

На улице собралось на события довольно уже заметное количество народу и было слышно как он обращается к простым людям с подобным предложением. Этакое некоторых сенаторов заметно нервировало и даже Монти почувствовал заметное ощущение принижения сенаторского достоинства. Но все равно это было неожиданно ново, это была настоящая республика! Никто не посмел возразить вошедшим и с усадом на свободное место ставший и даже ставшая одна сенатором. Это было ошеломительно и кто бы мог подумать, что в этот ничем не примечательный день начавшийся обыденно и потекший вялым чередом будет оборван зычным римским приветствием в течении следующих пяти минут перевернут неузнаваемо.

Сенаторов переписали и пересчитали, ровно сотня. Д’Алесси окинул взглядом все ли готово к дальнейшей работе. Зал пришел в порядок и кроме солдат стоявших на корабле у входа, он из лишних людей заметил только троих солдат стоявших со стариком сенатором, оставшимся почему-то в отличие от всех роялистов уведенных в подвалы. На его вопрос солдаты ответили:

— Вот. Попросился остаться на немножко, плачет дать ему посмотреть на вас.

Д«Алесси естественно такое желание плачущего старика удивило и он расспросил в чем дело? Оказалось что старик в 47-м году будучи тогда очень молодым, даже юным, принимал участие в делах сторонников д’Алесси — Джузеппе и это некоторые сенаторы подтвердили о нем. Понятно было что видевши деда целую вечность тому назад, старику очень хотелось и он сильно просил только об одном оставить его посмотреть что будет дальше, но дальше произошло невероятное. Д’Алесси-внук, которого тот на свою беду дождался пошел и обнял слезливого старика, и предложил ему сенаторское место вместо себя. Представители нового и старого республиканского поколения… многие сеньоры сенаторы и из тех что привыкли к серьезности, умилились его предложению. Некоторые собирались вскоре посмеяться, но старик по приличию отказался от предложения. Тогда д’Алесси размыслив снова сказал уже обращаясь ко всем.

— Хотя населения всегда сто процентов, но некоторые люди больше чем люди, на них незримо держится мудрость общества и опирается в самые трудные минуты. Так пусть же он займет место почетного члена сенаторов на тот случай если их голоса разделятся поровну у него испросят мнение на самое мудрое решение спора.

После того как старейший из сенаторов был переведен и усажен довольным за стол комиссии, а президент Камоно-Локано подумал что к его партии добавился сенатор, нужно только его было сделать полноценным, д’Алесси в это время снова зашел на трибуну.

— А теперь сеньоры сенаторы, по праву сильного объявляю полную свободу мнений, рассуждений и совести. Пожалуйста кто что считает считайте!

В этот самый необыкновенный миг когда сильное высказывание начало только перевариваться в умах ошеломленных слушателей в залу Сената из дверей вошел сержант и крикнул во всеуслышанье:

— Капитан, привезли артиллерию!

— Сеньоры сенаторы, — по деловому скороговоркой проговорил д’Алесси, — Неотложное дело заставляет меня покинуть вас. Уходя я оставляю на голосование переименовать сенаторскую площадь в республиканскую. А сенат объявить в правах парламента. Свое мнение по этому поводу я вручаю нашему почетному члену.

И под восторженные рукоплескания д’Алесси вышел.

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

Площадь Морского министерства не смотря на столь ранний час, была многолюдна как от лаццарони и прочих зевак, так и гвардейцев, кольцом окруживших эшафот наскоро сколоченный этой ночью напротив особняка Дера.

Собираясь устроить казнь Росперо и Мачете — видных народных вожаков перед самым носом предводимых, правительство рассчитывало запугать массы и повысить свой пошатнувшийся престиж, вселить в сознание и чувства тот дух, когда оно не было ничем ограничено, показать его сегодня, прежнюю свою не стесненность и напомнить о подданническом повиновении.

Но обстоятельства сегодняшнего утра резко изменили ситуацию и власти не собираясь отказываться от казни, ясно себе осознавали что это может больше навредить, чем привести в порядок люд, распустившийся в первые дни волнений. Поэтому ввиду опасности вызвать новую волну ярости по отношению к себе и опасаясь того как бы чего не случилось на казни, ее самым спешным порядком перенесли на самое раннее время, отчего зрителей смертельной экзекуции собралось лишь раза в три больше чем солдат охраны, кои с легкостью могли бы сдержать любой натиск окружающей толпы. Испанцы лишь следили, за тем чтобы лаццарони, которых здесь было большинство, не приближались близко к внешнему ряду, чтобы не поучилось тесного соприкосновения, где ножи и прочие колющие предметы одних оказались бы в куда более предпочтительном положении нежели чем длинные шпаги и ружья других, кои в тесной рукопашной могли бы оказаться бессильны против удалого сброда весьма ярого в поножовщине.

Спасало от этого так же зрелище, жуткое и кровавое. Новоявленный палач в который раз бессильно опускал топор тюкая по шее и плахе, но так еще и не отстебав голову жертве. И Росперо орал жутко по-кошачьи, не имея уже прежнего голоса и не в силах хоть как-то пошевелить перебитой головой. Струей била кровь, живые ткани, вены мышцы монотонно, но неумело рассекались вялыми руками и как тупым лезвием.

Ко всякой работе, особенно палача, нужна сноровка и внутренняя подготовленность. Когда Ришелье приказал казнить де Шале профессионала палача на него не нашлось. Пришлось пригласить на эту работу преступника, обещав подарить жизнь. Голова заговорщика маркиза была отделена от тела только на двадцать седьмой удар. Похожее произошло и в данном случае: старый палач давно покинул Палермо, опасаясь народного гнева, а новый, насмерть перепуганный тем за что взялся, опустил уже тридцатый удар, на этот раз выронив орудие убиения — топор из дрожащих рук.

Росперо уже перестал орать но белые члены шейного позвоночника еще не были полностью перерублены. Вывернутые куски мяса с жиром продолжили обильно омываться кровью. Живое еще тело стало сползать с плахи в собственную лужу крови на дощатой поверхности эшафота. Палач придя в себя обагряя руки в крови снова навалил тело на пенек плахи. Раздались последние предсмертные крики вызванные движением тела.

Толпа вышедшая из оцепенения стала протестовать и расступаться перед подоспевшими солдатами-республиканцами, вклинившимися в ряды охранников. В то же время и толпа почувствовав силу в ударном месте сама навалилась, став теснить отступавших желтомундирников под натиском республиканцев. На эшафот проворные лаццарони навалились быстрее, чем это можно было представить и дико свирепствуя за своего предводителя в мгновения люто растерзали палача, отрывая ему руки волосы, отрезая уши, ноги, голову терзая лезвиями тело и словно упиваясь льющейся кровью.

Смерть палача ужаснула д’Алесси. Несколько секунд он брезгливо всматривался в разъяренную. алчущую Толпу, стоя на краю эшафота, постланного материей. Можно ли с ними было построить то что он собирался? Затем его мнение переменилось, видя какую силу он имеет в руках.

Испанцы многие подколенные, безоружные, вырвались общей массой из толпы, унося ноги прочь.

Когда страсти начали мало помалу улегаться, слово взял д’Алесси, став растолковывать кто он и кто такие республиканцы, одновременно склоняя на свою сторону.

Мачете оставшийся единственным вожаком лаццарони сказал д’Алесси за всех что они будут собираться на площади Четырех Кантонов, что через Толедскую улицу — только дайте им оружие и они все разнесут!

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

На площади, новое название которой решилось отрытым голосованием, толпилось единой массой множество народу. Чувствовался настрой, новая пружина заставлявшая механизм народного состояния двигаться по-иному.

Много было неясного, что заставляло временить с мнениями, но слух что там арестовывали роялистов и Турфаролла!… Заставило собраться здесь и на прилегающих улицах великое множество народу перед новыми зреющими событиями, поэтому оваций ввиду разносившихся ошеломительных слухов почти совсем не было, а стоял однородный нескончаемый вопросительный гул. Кое-где раздавались вопросительные крики, кое-где подхватывались республиканские, и над головами витала общая неясность грядущего.

Остатки полка Турфаролла: две-три сотни занимали небольшой конюшенный двор сбоку от сенатского особняка. Настроений за то чтобы освободить бывшего военноначальника не было и в помине, он был не такой человек среди них, за которого можно было бы заступиться и почему с этой стороны опасностей возникнуть никаких не могло, к тому же особняк все-таки защищался республиканцами Алесси.

Среди люда заметно поднялось оживление, а вызвано оно было тем что к фасаду здания по площади пробирался отряд во главе с д’Алесси, одетого в форму морского офицера, но без королевских регалий. Поднялась буря криков вся человеческая масса пришла в движение. Д’Алесси обернувшись назад только недолго поприветствовал народ характерным ему поднятием правой руки и вошел в приоткрытые двустворчатые двери.

Одурелый, который не сидел никогда ни на одном из лучей, предпочитая разгуливать где придется, сразу обернулся и обратился к вошедшему.

— Могу тебя поздравить, твое предложение с треском провалилось.

Облачко омрачения накатилось на лицо его и это не мог не заметить Одурелый, тем не менее продолжавший.

— И я все так же сенатор.

— А тебе что хотелось бы быть парламентарием? — спросил резко д’Алесси проходя.

— Так хотелось, — не отставал Одурелый с видом подлизы, — Что я был единственным кто проголосовал «за».

Д«Алесси невольно глянул на своих и тех от кого бы он хоть в благодарностях мог бы ожидать поддержки. Сейчас он понимал что предложил неудачное, но все равно как обыкновенный человек был удручен.

— Не подумайте ничего плохого, — поспешил успокоить его Камоно-Локано, — Сенат — древний итальянский орган власти — республиканский, возникший еще до Рождества Христова. И ничего в том удивительного не было что было решено оставить традиционно итальянское. Но зато улица Толедская переименована в Республиканскую, а как известно она проходит у Сенатской площади и этим указывает на сенат снова ставший республиканским. Обсуждается вопрос назвать площадь Четырех Кантонов — площадью Республики.

— Вы вот что! — оборвал Камоно-Локано д’Алесси, подошедший к самому началу, где сидел один, но могло сидеть двое, — Давайте определять четко кто за что!

Камоно-Локано обобщенно прояснил картину:

— Итак, количество сенаторов сто и состоят они примерно в трех партиях… посмотрел на право от себя на левый луч указал:

— Республиканская партия во главе с Монти.

— Это почему же? А нам прикажите какое название носить? — спросил д’Алесси про свою партию.

— Мы что не республиканцы что ли? — зашумели на среднем луче.

— Э! Нет, нет, нет! — остановил возражения президент, — они открыто выявили себя как республиканцы, еще до восстания и позвольте уж хоть называть их так, а не иначе.

— Послушайте! — громко сказал ставший д’Алесси, — Это не игрушки что мы здесь. Зачем раскалываться на несколько партий перед лицом опасности. Набралось много новых людей и я поэтому спросил в общем… Значит так! Я вижу у вас говорителей все идет к тому чтобы расколоться и повоевать друг с другом, а не с тем с кем надо! Нам нужно сейчас воевать с нашими врагами, которые окружают нас! Это испанцы де Карини, это роялисты Спорада. Нашей власти! — власти восставших нужно скрепляться меж самими собой и вооружаться!.. Это нужно хорошо уяснить себе каждому. Сегодня же можно и нужно собрать несколько сотенных отрядов добровольцев вдобавок к тем войскам, что я привел с собой. Склоните на свою сторону остатки полка Турфаролла, что рассиживаются в казармах неподалеку. Мне известно у них царят неплохие настроения, своего полковника заядлого Спорадиста, никто из них даже не думает… чтобы любить и за него заступаться! Они еще не забудьте — итальянцы! Это значит их волнует только то, что хорошо для их страны. Это значит их волнует тоже что и нас! Вот поэтому давайте возьмем себе за девиз: больше дела меньше слов! — хотя ваши дела это и есть слова, добейтесь того чтобы это было не просто словами, но и делами! Мне нужны отряды! Пошлите к ним делегатов. Сделайте так чтобы они встали на нашу сторону! Я пойду поднимать народ. Этой ночью мы должны будем уже ударить по королевским дворам! Роялистское гнездо должно быть разорено! Пока они беззаботно веселятся там у себя, наша власть под сомнением! Нужно штурмовать дворцы! И по возможности захватить их в заложники! Тогда мы свяжем руки аристократии Сицилии!

Его речь прервали аплодисментами. Алесси достойно дождался утихания рукоплещущего шума.

— Итак, принимайтесь за дело, друзья мои! Идите в народ! Поднимайте народ за счастье свое! Я удаляюсь заниматься тем же самым. Я должен придти не с тем чем ушел! И я должен прийти не к тому же от чего ушел. За дело!

С этими словами д’Алесси ушел.

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • с глазу на глаз *

Его ждала важная встреча с человеком из Кальварузо, который и получил свое народное прозвище по названию места, откуда был родом. Он интересовал д’Алесси как народный предводитель, могущий собрать и повести за собой много надежных людей.

Сейчас Кальварузо, как и было уговорено, поджидал прихода д’Алесси на встречу в таверне, название которой уже сменилось на «Республика» — так быстро менялись события в городе. Кругом были расставлены его люди и Кальварузо можно было преспокойно дожидаться, не теряя времени за столом. Он монотонно умял уже всего поджаристого цыпленка и допивал уже вторую бутылку вина. На что хозяин таверны, принесший третью бутылку не преминул зудливо заметить.

— Вы сеньор две бутылки выпили, а не в одном глазу!

— Нельзя мне сейчас пьяным быть!… Оставь эту! Не открывай!

Кальварузо был хмур, потому что много думал. Тот кого он ждал пришел. Это был человек полной противоположности туповатому народному человеку, но живой открытый прямой и завораживающий. Простенькое светлое лицо д’Алесси обведенное аккуратной полосой бородки, честный заинтересованный в нем взгляд, деловые манеры быстро расположили к себе Кальварузо чисто по-мужски. Предводители через стол обменялись рукопожатиями, посмотрели друг на друга и оба повеселели, сев за стол. Д’Алесси запросто принялся за предложенного тавернщиком цыпленка и это еще сильнее расположило к себе. Последняя настороженность прошла, он хоть и был аристократом, но с каким именем!

Но от вина, принесенного нарочно плохого, д’Алесси ни в чем не сомневаясь оказался, да и кто искренне станет пить плохое вино?! с этим мужиком все было нормально. Отъевшийся к сему времени Кальварузо, ожидал когда можно будет начать разговор, но чуть Алесси обращал на него внимание, неопределенно указывал ему есть. Никуда не спешить. Перед всяким делом нужно было как следует подкрепиться. Они выпили вместе по завершении трапезы гостя.

— Что надо делать? — прямо спросил его Кальварузо.

— Драться! За каждый клочок города. Город будет наш — возьмем весть остров и Спорада одолеем!

— А что он тебе так сильно не нравится? Ты выполняешь волю князя де Бутера?

— Я сам от себя и выполняю волю только моего прадеда! О князе де Бутера могу сказать только хорошее — перейдет к нам. Марсала будет нашей!

— Что ты хочешь начать делать?

— Ударить по дворцам! Нужно захватить эти гнездышки вместе с птичками! Мне нужна поддержка народа и мне нужно знать как можно это лучше сделать?

— Захватить дворцы не мыслимо. Защита Спорада!

— Но нужно хотя бы ударить! Не пуганными их нельзя оставлять, иначе они не разъедутся! И нужно ударить как можно покрепче. У меня есть для этого надежные силы. Мне бы только знать куда бить.

— Я знаю куда бить, есть у них одно слабое местечко. Сколько у тебя?

— Пол тысячи! Может быть тысячу наберу! Сколько ты собрать можешь? Можешь большой отряд, чтобы он был постоянно при тебе?

— Могу. Сотни две набираю. Оружия много нужно!

— Дам оружия. Нам нужны такие отряды позарез! Нам нужно только постоянно действовать и мы вынудим кого бы то ни было оставить город. Дворцы возьмем штурмом! Испанцев вынудим уйти из Портового замка блокадой! Выбьем и Спорада из его мест! Нужно только стать полновластными хозяевам в городе и за нами соберется целая армия! Объявим один налог — подушный, и очень низкий. К нам воевать сбежится целый остров!

— Когда будем начинать?

— Этим же вечером! Чего ждать?! Сенат будет телиться, может у меня будет совсем не столько, сколько я думаю, но главное ударить хоть малым числом!

— Я полторы сотни могу набрать, причем это будут стоящие люди. Когда я получу оружие?

— Подходи к сенату. Там со всем разберемся. Могу ручаться, у меня оружие будет там!

— Пойдет. По рукам. К пяти я могу быть.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

Через несколько минут таверну обстреляли и захватили молодчики незаметно понаехавших экипажей, откуда они высыпали валом.

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

В бальном зале Дворца короля Рожера, он же Нормандский дворец музыка закончила играть кардебалет и танцевавшие были приглашены к темным от ночи окнам и балконам, обращенным на старый придворцовый сад, залитый ярким светом. Внизу маленький толстенький маркиз Маласпина стоял перед виселицей на которой висел жуткий манекен, вытащенный из катакомб капуцинов: останки одного из грешников одетые в замшелую одежду. Оскаленные зубы на челюсти были подпояшены узкой полоской бородки.

— Сеньоры и сеньорины представляю. Вам Алесси. Это бренный прах прадедушки нынешнего Алесси, который так же хочет установить республику. Мы позаимствовали у братьев капуцинов одного Алесси, а обещаем вернуть два! Ура-а!!

…А теперь приглашаю вас к торту с сюрпризом! — громко воззвал маркиз, указывая рукой вверх, очевидно за спины смотрящих. Все обернулись назад: по зале везли огромный торт величиной и высотой с большой круглый стол. Поэтому не было ничего удивительного в том что шоколадный мавр умещался глубоко в середине и чтобы достать конверт из его шоколадных рук пришлось тянуться при помощи с опасностью влипнуть.

Конверт достали и вслух зачитали коротенькое письмецо: в нем главный повар упоминал о сюрпризе — нужно дождаться когда догорит свеча. Она уже догорала в руках мавра, и долго ждать не пришлось… сначала с сильным хлопком разлетелся в сторону мавр, потом рвануло из недр кремово-бисквитного наслоения обдав залу и присутствующих обильным количеством неприятного вещества, облепившего особенно на ближайших лицо волосы и не так уж страшно — одежду. Всеобщий крик, особенно недовольный женский. И если среди мужчин нашлись шутники сказавшие — поели, то слабый пол был просто взбешен подобной выходкой и тут же начиная очищаться от сладкого стали недовольно расходиться. Князь де Бутера — младший подумал хорошо что здесь не было Мальвази.

В то же время со стороны Палермского собора видимого вдалеке за вершинами садовых деревьев, освещенного некоторым светом, послышалась трескотня выстрелов. По широкой площади перед собором демонстративно наступали толпы восставших. Они шли медленно, казалось крайне неохотно и поэтому капитан засевшего в саду отряда приказал наступать, чтобы разогнать сей мятежный сброд заблаговременно, не подпуская близко к дворцу, который стоял за садом и виллой Бонанно не так далеко, чтобы не пострадать от выстрелов, особенно по окнам.

Защитники большей частью бросились в нападение по широкой виа на соборную площадь по которой шли и уже приостановились бунтовщики. От них раздавались редкие гулкие выстрелы, но защитники дворца бежали не обращая внимания, желая как можно скорее приблизиться. Они уже добежали до самой площади и начали гнать, как в это время из-за боковой стороны соборных пристроек им чуть ли не в тыл обрушился сильный засадный отряд восставших марсальцев д’Алесси. В это же время кончили притворное отступление на площади. Наступавшим грозило попасть в полное окружение, но капитан, оставив заслоны от одних и других, устремился на маленькую улочку Виколо-Брунья, справа, в ее узком пространстве, меж высоких глухих стен отряд нашел укрытие, если не сказать спасение, потому что марсальцы видя как среди них много испанских мундиров налетели на них с убийственным остервенением атаковать и в узком уличном проходе. Но вскоре было видно от них остался один заслон. Защитники дворца не давая себя отрезать, бросились по улочке до конца, свернули в сторону свернув в сторону дворца направо на площадь Сан-Джованни…, с которой уже виден был надстоящий на возвышении, как развернутые книги, Нормандский дворец, и до сада было вовсе рукой подать, но было слышно как участились ружейные выстрелы. Д’Алесси прорвался возле ограды сада, почти безболезненно отогнав остатки защитного отряда. Отогнав его от решеток не перелезая через них. В это время основная часть его во главе с д’Алесси сломав решетчатые ворота устремились и мимо виллы Бонанно через широкую садовую дорогу к самому дворцу, во дворец. С налета ворваться не успели, потому что успели ударить защитники и удар их был настолько силен, что пришлось отступать в самый конец дворца к Порта-Нуова. Она была захвачена, но все входы и выходы были закрыты и защищены внутренней дворцовой стражей. Защищаясь узким проходом Порта-Нуовы д’Алесси повел основную часть отряда в несколько сотен человек в открывшуюся им другую сторону дворца, оказавшуюся невозможной для штурма из-за высоких стен. Д’Алесси почувствовал что сильно просчитался. Нужно было дать бой защитному отряду и по возможности уничтожить его.

Он повел пошедший за ним отряд обратно, но увидел что остальные отряды устремились уже вниз в долину к Орлеанскому дворцу. Это сулило еще больший успех, можно было еще захватить ворота Кастро, с тем чтобы разрушить их. Больше шуму и меньше крови.

Оставшийся открытым Орлеанский дворец был захвачен. Д’Алесси ходил по его залам чувствуя себя победителем. Ворота захватить не удалось, его защитил какой-то отряд, засевший на узкой улице Бастионов под дворцовой горой. Их невозможно было достать, даже зайдя по подножию дворца сверху, настолько неудобен был склон.

От Кальварузо пришло сообщение, что из Портового замка вышел большой отряд испанцев. Нужно было уходить за гору, стоявшую над собором и дворцами.

Зачем испанцам сдалось это? видно де Карини плясал под дудочку Спорада, и во дворце скрывались жены знатных испанцев.

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • зажигательная речь *

Наутро следующего дня, дав сенату собраться д’Алесси вошел одним из последних под восторженные крики и отчасти на осторожные взгляды, взойдя на трибуну он начал свою речь, которую готовил всю ночь. Он говорил выучено, зажигательно о низчайшем налоге и о войне, которую нужно устроить за это дело, в общем обо всем том, от чего многих тошнило и они вспоминали те радостные времена, когда были у Спорада за пазухой. После событий вчерашней ночи не только у дворцов, но и перед зданием сената многих ныне подташнивало от того с кем их втянули сцепиться. Монти вообще хотел реабилитироваться в глазах Спорада через наушников его бывших и здесь, и на площади. Он перебил д’Алесси в защиту Спорада:

— Пока вы вчера были около дворцов Спорада запросто мог захватить сенат. Но он этого не сделал однако же!

— Потому что не смог бы этого сделать! — отпарировал д’Алесси.

— Он бы смог, это мы бы не смогли защититься. Пришлось откупиться арестантами.

— Что?! Кто посмел выпустить арестантов?! — вскричал раздраженно д’Алесси и обратил внимание на выступившего из дверей начальника охраны и командира единственно оставшегося защищать сенат отряда.

— Мы бы не удержались. Их был целый полк! Я вынужден был уступить требованию!

— Что?! Отдать Турфаролла! Почему не защищались!!

Д«Алесси с гневом выхватил пистолет всегда у него взведенный и выстрелил во Фьора. Тот упал раненным.

— Командор! — вскричал Монти, — Кто вам давал такое право!

Д«Алесси и сам почувствовал что погорячился, но все пошло не к лучшему, а худшему.

Этим утром последние гости покидали дворцы, уезжая под охраной от города в свои места… {background:transparent;}

{background:transparent;} {background:transparent;}

Часть II. Вылитая Копия

{background:transparent;} {background:transparent;}

Часть V. Второй Франсуа

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • вера, надежда, любовь *

Утренний рассвет над морем показал два идущих на парусах корабля в направлении прямо на порт. Поднявшаяся с тем тревога быстро перекинулась из марсальского порта в сам город. Скоро оттуда по главной улице можно было увидеть идущий первый отряд во главе с видным представительным человеком, хозяином и правителем Марсалы. Он выстроил людей в ожидании прямо напротив пирса. Выслали навстречу в море лоцмана.

На кораблях тоже поднялось оживление, вызванное приближением берега. Красная черепичнокрышая Марсала показывалась вдали над полосой берега.

Мальвази просыпавшаяся рано по утрам, чуть только забрезжит свет, потому что очень рано ложилась спать, вернее уходила в себя, услышав крики, выбежала на палубу. Пахнуло свежим ветром в лицо, давая ощутить насколько вяла она и сонлива, что даже не может оживить выражение лица, ощущая его как чужеродным наложением, как маску, которую на нее наложили столькие страдания.

Она пригнулась за толстый борт корабля чтобы выглянуть из-за оснастки, получше разглядеть родные берега, знакомый город, который, укрыл ее за своими стенами и стенами домов на столько времени, проведенном в постоянном ожидании того что она так ждала, верила и надеялась что наконец случиться. Сейчас она только не ждала, а любила сильным иссушающим чувством, вместе с ним обладая всей добродетелью в отношении одного только человека, и ничего больше. Весь мир для нее сошелся на нем и она больше ничего не хотела знать кроме одного его. Приближение знакомых милых мест волновало ее только как испытание встречи с ним, в преодолении того расстояния, на которое он отчуждился от нее, на расстояние куда большее чем между двумя кораблями, которое можно было пересечь на тартане. Он не хотел видеться с ней и от этого ей было всю дорогу плохо и хорошо, когда она узнавала через посещавшую ее Риту что он не может, узнавала другие какие-нибудь подробности о нем. Но Риту тоже старались не допускать до него и в последнее время она с Григорием перебралась сюда на индийский корабль, когда как все остальные остались на том корабле. Поэтому все последнее время она совершенно ничего не слышала о нем, даже пусть из пустых повторительных разговоров подруги, которые давали лишь только то что о нем вообще можно было хоть что-то слушать.

Мальвази с большим волнением внимательно взглянула на второй корабль, на котором тоже судя по всему царило оживление по случаю прибытия. И на том корабле она старалась высмотреть знакомую ей фигуру человека, но зрение ее для этого слишком ослабло. Она еле различала черты судна.

Она спохватилась за саму себя. Он мог видеть ее в том растрепанном несобранном виде, который она представляла из себя после сна. Она тут же пошла обратно к себе в каюту приводить себя в порядок, вода была уже подана служанкой и холодная, и горячая. Мальвази принялась умываться, стараясь как можно лучше освежиться чтобы снять с себя не проходящую сонливость, тянущее желание уйти в себя, что отразилось на ее внешнем виде, как-будто несколько отошедшем от нее самой. Хотя то что кожа ее имела такой одутловатый вид было следствие ее болезни, выдаваемой ей как простудная и из-за усталости, но на самом деле разразившейся в ней особенно сильно в первые дни, когда она была наиболее слаба и усталая, после всего пережитого и ощущение отверженности им не перенесла так легко, как можно бы было без болезни. Ее хворь относилась к последствиям пережитых треволнений и Рита не понявшая ее перемену, так не в чем ей и не помогла, проводя с ней около постели многие дневные часы. Ее от слежки с полным душевным расстройством мог бы вылечить один только его приход к ней, но его не было и она снова мало-помалу втянулась в ожидание. Только ныне ей нужно было ожидать совсем другого, ждать когда он откроется ей во что она верила, потому что не представляла себе уже ничего иного больше. Она вспомнила черты его лица и сравнивая с чертами навечно оставшимися, врезавшимися в память того молодого Франсуа… видела разницу только во времени, ведь его так много прошло! Ее могло смутить только то, что он при той первой встрече не открылся ей и показался в своей вздорной одежде и манерах конечно не тем, кто должен был придти к ней, как прежний любимый Франсуа, прийти сразу как только смог вырваться от пут его сковавших от нее… И от того что она по одному только простому нежеланию его открыться сразу может быть подготовившей сюрприз, не будучи понят, оскоблился и из чисто мужского принципа вынужденный пойти взять ее снова ни на толику не используя свою выраженную льготу, наоборот из-за нее попадая в еще более тяжкое положение и все равно идя из принципа, а попросту говоря из мужского настырства, теперь заставлявшего ее улыбаться этому и с желанием подчиняться как чему-то обязательному. Теперь обратно ее заставляло ее раскаиваться. И еще… у нее перед ним было такое. Что она боялась даже вспоминать, стараясь изгладить из своей памяти, скорее свидевшись с ним изгладить из памяти его, заменив новым другим о себе. Ей так скорее хотелось этого!

Мальвази смотрела на себя в зеркало и разочаровывалась в себе, особенно в том что должно составлять привлекательность женщины и тянуть к ней, привлекая чувства с легкостью. За это-то все она смотря на себя очень и очень боялась. За время болезни у нее как будто изменилось зрение и сейчас ей виделось все в испорченном свете; она сама себе не нравилась, более того была противна и если взять то как она была перед ним виновата, ее убивал ее собственный вид. Если она чувствовала к самой себе отвращение, то какие чувства должен был питать он? Она так мучилась тем что он знал о ней, стараясь в воспоминаниях, о том что она творила придать оттенок невольности, но тщетно. Она проклинала себя за это! Что на нее в самом деле нашло? — столько ждала и перед ним сорвалась. У нее была только одна надежда, что он был настоящий Франсуа, каким она себе его представляла и мог быть выше любого, что разделяло их, лишь бы она вернулась к прежнему. А она любила его еще сильнее, испуганней чем прежде. И сейчас она хотела привести себя в прежнюю себя, чтобы только как можно верней вернуть его к тому что она была для него.

Мальвази усиленно умывалась холодной водой стараясь снять сонливость и придать своему лицу оживление. Она занималась этим очень долго и возможно пришла к каким-то результатам, когда еще раз взглянула на себя в зеркало и показалась самой себе другой.

Нужно было как следует подготовиться к предстоящему. Во время высадки и встречи придется быть среди людей, необходимо было вернуться к той прежней жизни, которую она потеряла больше двух месяцев тому назад, а сейчас благодаря ему вновь обретала. Ей не понравились ее смятые волосы, нужно было вымыть их и еще повозиться с высушкой и прической. Времени на все оставалось не так много и вместе с тем так не хотелось заниматься этим пустым, не нужным ей по ее настроению. Ей просто хотелось быть такой, какая она есть, сблизиться с ним и заставить простить себя. Она чувствовала в себе эти силы, и вместе с тем совсем не желала тратиться на нежелаемое. Но в жизни много приходиться преодолевать, делая не желаемое.

Наружу, на палубу она вышла когда обои судна входили в гавань порта, когда с обоих сторон разобрались кто есть кто и портовые батареи не угрожали более зажженными фитилями артиллеристов. Мальвази чувствуя торжественность обстановки радовалась всему что видела, свету вместе с ветерком освежающим ее, толчее портовых суденышек, пирсы слева и справа облепленные ими, и составлявшие как бы портовый охват, линия причалов, на которой их ожидали люди. Видимую из-за домов знакомую площадь.

На причале вместе с остальными людьми выстроившимися в ряд с краю от них стоял знакомый князь де Бутера. При подхождении к краю причала, перед которым плескаясь кончалось море, бросили якорь и борт медленно толкнулся в преграду.

При высадке князем де Бутера была радостно встречена прежде всего она, и град удивленных вопросов, на каждый из которых пришлось хоть немножко отвечать, растеребили ее. Ей пришлось еще познакомить князя со своими друзьями Ритой и Григорием. И они всем сборищем людей направились к следующему кораблю, остановившемуся невдалеке, из которого так же начинали высаживаться люди. Мальвази слегка покачивало при ходьбе, но она шла и думала только об одном — увидеть его. В толпе уже вышедших было трудно что-либо различить, да и она наверное зря делала что пыталась найти его по одежде, той, которой она видела его в последний раз или черно-белой, в которой он ей запомнился по вилле. Наконец его лицо мелькнуло у нее в глазах и она с надеждой пошла вперед еще быстрее приподнимая руками подол своего восточного платья.

Вместе с тем она опасалась что может спугнуть его собой, что было ей чувствовать очень горько. Она больше всего не хотела сделаться ему назойливой. Она надеялась на князя. Что он за приветственными разговорами сможет приблизить ее вполне естественно.

При слиянии подошедших к только что высадившимся получилась большая толкучка, но ей было довольно и того что она наконец-то увидела его, отвлеченного моментом встречи… Ее кольнуло то, что князь с ним обошелся обыкновенным пожатием руки, и тот не смотря на то что де Бутера все же задержал свой взгляд на нем, нисколько не смог выделиться из того обыкновенного Амендралехо, который бы ничем не мог ответить на внимание такого человека, которого с ним должно было связывать общее прошлое.

Бей Хусейнид был тоже старый знакомый князя де Бутера и они с ним долго обнимались поздравляя друг друга, что каждый из них по-своему так держится и пошли вместе, поведя за собой и остальных. Князь повел гостей в свой дворец, видным отсюда фасадом, обернутым вбок. В общем-то это был роскошный большой четырехэтажный дом, но по марсальским меркам считавшийся за дворец, хотя и в Палермо на некоторых улицах приходилось замечать тоже самое, и еще в более нескромной невоздержанности так называться при невеликих размерах и простоте прямых незамысловатых линий. Дом князя де Бутера хоть впечатлял высотой своего фасада, когда они подходили к нему сбоку, как к высоченной плоской стене.

Мальвази старалась приблизиться к Амендралехо, которого она привычно называла этим именем не замечая и не обращая на столпотворение простого люда на узких улочках. По своему виду он напоминал именно это имя и нисколько имя Франсуа. Ей было все равно уже. Он вытеснил своим именем то имя, сделав его далеким и отодвинутым за чуждостью за своим. Мальвази почувствовала в себе умаление имени Франсуа как предательство, но отнеслась к этому с полнейшим равнодушием, ее тянуло к Амендралехо и еще больше ничего другого она не хотела знать.

Но кругом было много других людей, а он шел в переднем ряду, куда ей попасть было очень нескромно, оставалось приблизиться хоть сзади его, представить как можно прижаться лицом к его руке, и слушать то что он слушал: князь де Бутера говорил:

— …После того как большая часть моих сорванцов сбежала с этим республиканским безумцем Алеси, я чувствую себя как осажденным в разваливающейся крепости. То что вы видели в порту составляет костяк моих сил, раньше у меня хоть военный корабль был, было хоть на чем сбежать в крайнем случае. Вместе с батареями порт можно было считать наглухо защищенным. А ведь остается еще открытым целый город, который тоже нужно защищать. Да, получил от своего я командира дохлую собаку. Всю свою гвардию увел до единого. Ни одного человека не осталось. Как так ему удалось, что я даже ничего не заподозрил перед тем? Пили вместе. Ели вместе, говорили об одном и том же, и узнаю — корабль ушел.

Князь де Бутера пригласил войти тех, кого счел нужным из костей. С ним пошли только двое его приближенных. Стол был уже приготовлен и накрыт на два десятка персон. Он был вытянут узко в длину и приставлен близко к окнам, князю нравилось иногда выглядывать в окно, видеть что там происходит и сейчас он сел на свое излюбленное место рядом с углом. На месте считавшимся главным за столом, где обычно сидел д’Алесси уселся бей Хусейнид и князь де Бутера заметил об этом.

— Ох и бросил же он меня! Оставил ни с чем! Благо еще артиллеристы остались; из горожан добрать можно было сотни две, но какие это вояки. — сетовал он приступая к еде, — Сижу здесь и просто удивляюсь как я еще здесь остаюсь нетронутым. Признаюсь я бы простейшей осады не выдержал. Удивляюсь как меня еще оставляют здесь Спорада, ведь он столько лет точил зубы на мой городок. Он у него как камень под сердцем. И чего уж только он мне не предлагал за все это время чтобы только заполучить Марсалу. А сейчас когда бы можно было ее взять почти голыми руками тянет. Он меня этим настолько выводил что я готов был уже сдаваться, брать отряд и уходить, только не знал куда? Только в Шанадади к французам остается, кругом одни владения его сторонников до самой Катании. Некуда даже уйти. Но теперь-то с вашими кораблями я вздохну спокойно, если вы конечно пожелаете надолго остаться. Что вы думаете делать?

Вопрос оказался обращенным к бею Хусейниду, но тот покачал головой. Указав на рядом сидящих Амендралехо и может быть даже на Григория.

— Я ничего не решаю. Решают все мои друзья, а мне остается только им помогать. Спрашивайте у них.

Слово взял Амендралехо.

— Нужно решить, что нам сделать со Спорада?

— Уже этот вопрос почти решен! Его будем скоро брать. Надоел он и мне. Он всем надоел! Пора ответить за все свои дела!

— Но как вы собираетесь его брать?

— Прожект держится в тайне. Уловку подготовили французы из Шандади. Мне нужно будет только добавить людей.

— Но вы должны знать хоть сроки? — настойчиво вопрошал Амендралехо.

— Я знаю срок, но прошу вас не пытайте меня, я не могу сказать точное время от этого зависит жизнь и смерть очень многих людей, и даже много больше: быть или не быть войне. И я не имею права рисковать. Я нисколько не подозреваю вас, не подозреваю что в моем дворце завелись шпионы Спорада. А расстояние до Трапани всего тридцать миль. Хотя ему уже не успеть ни с чем. Я могу считать что досидел-таки до победного конца!

Далее разговор пошел о том что творится в Палермо… Мальвази делала вид что только слушает, она почти ничего не слышала из разговоров, стараясь смотреть на то как ко всему относится Амендралехо — так же внимательно как бы ко всему относился Франсуа и это радовало ее… Князь де Бутера рассказывая о происходящем в главном городе, даже рассмеялся по поводу своих предыдущих сетований — о Алесси со своим воинством, перемешавший все карты в игре Спорада, почему наверняка он на Марсалу не мог выделить сил еще вернее.

— Весь город ушел у него из под рук! Я даже рад что Алесси сделал это. он начал, я с ним покончу!

— Собираетесь ли вы привлечь на помощь савойцев? — спросил Амендралехо.

— Нет, они что-то менжуятся, вообще странно что-то с ними? А испанцев я не пытаюсь даже трогать. Они от всех этих дрязг так устали, им лишь бы поскорее убраться отсюда. Но они заблокированы, море наглухо перекрыто и не пускает. Постепенно что может переходит в руки очевидно слабых савойцев.

— А где испанцы находятся?

— Отведены во владения князя де Карини, туда же склоняются и савойцы, потому что в столице творится черт знает что уже, такой город ни одну армию поглотит. Шутка ли — 100 000 лаццарони одних в нем. Хотя не знаю, что там сейчас стало, мои сведения устаревшие.

— Князь без поддержки больших войск извне я не думаю что у вас могло бы что-то получиться. Вы пропадаете заместо Спорада, может встать другой и все будет тоже самое. Если савойцы нерешительны, тогда стоит подкупить маркиза Рапалло, ведь это ему же и нужно.

— Да-а, но как они обойдут Алькамо? В Алькамо Спорада собрал большой корпус и они не решатся столкнутся с ним, когда у них за спиной кипит Палермо.

— Но есть ведь сколько кораблей, может быть можно будет перекинуть большой отряд по морю прямо к дворцу Сан-Вито?

— Об этом нужно договариваться будет с французами, деньги только у них. Я не могу без них ничего решать.

— Все же нам нужно будет хорошенько поговорить по этому поводу.

— Можно прямо сейчас, если конечно нас извинят остальные. Об этом обязательно стоит подумать.

Мальвази с большим интересом и радостью в душе проследила за тем как удалились князь де Бутера и Амендралехо договариваться по столь важному делу, и за все время их отсутствия ее самой как не существовало, она ждала только как он вернется с князем. Сейчас в стенах этой огромной залы готовился заговор против человека, ненавистного ей настолько, что она думать о нем не могла, столько ей пришлось пережить из-за него! Она для облегчения взглянула в окно за собой, видя в стороне в промежутке между домами полоску синего моря и слепясь от света, становящегося уже ярким.

Ей не хотелось есть, она могла только неподвижно ожидать. Он пришел вместе с князем де Бутера, озабоченные обои, и не столько настоящим, сколько приготовлением к предстоящему. Князь сразу указал одному из своих приближенных: — поедешь с ним, и принялся писать письмо… потом он через некоторое время вспомнил и приказал ему же:

— Пойди отдай приказ чтобы ворота сегодня не открывали, и вели приготовить кареты с эскортом в десяток.

Она очень волновалась, слыша подобные разговоры и суету тороплений. Он куда-то собирался ехать — это испугало ее. Разрыв с ним, новое ожидание, волнения, быть может ужасный случай — она не могла отпустить его от себя. Потому что он уже не вернется к ней. Она ни в коем случае не должна была отпускать его от себя! Мальвази лихорадочно решила, что поедет вместе с ним, ведь в случае опасности только ее присутствие может спасти его. Она решилась и думала, как это сделать настойчивей. Глядя на него, как он озабочено о чем-то думает, безразлично поедая кушанье. Потом она заметила: он обратился к бею Хусейниду.

— Последняя просьба! — Нужно будет перебросить оба корабля под Палермо.

— О чем разговор, перебросим. Когда и куда?

— Дадут лоцмана, он укажет.

Когда они со всем разобрались, то спешно попрощавшись пошли к выходу из залы… Мальвази тоже решительно встала и направилась за группой уходящих. Вслед за ней встали все остальные и пошли провожать.

На улице уже стояли две большие кареты на высоких колесах и Амендралехо вставая на подножку, прежде чем залезть обернулся, и еще раз попрощался со всеми, только после этого влезая вовнутрь. Мальвази молча и настойчиво полезла вслед за ним, держа край дверцы, чтобы тотчас закрыть за собой, ни в коем случае не выпустить его если он захочет выйти, хоть на коленях упросить его остаться с ней, или оставить ее, взять с собой… Он заметив ее поник. В этом не было нахмуренности или нежелания, в этом она видела растерянность. Удовлетворенная первым достижением, оставшись почти наедине с ним /внутри находился еще кто-то/ она закрыла за собой дверцу и села на сидение напротив, стараясь не поднимать на него глаза чтобы не мешать, делаясь назойливой и чего она боялась больше всего не вывести его из себя, отчего он мог просто уйти.

Но вот карета тронулась и они к ее радости поехали. Мальвази держала глаза опущенными сильно вниз, довольствуясь чувствованием его присутствия, давая ему видеть себя или просто чувствовать себя легко. Если бы не было третьего, она давно бы бросилась к его ногам, чем сильно бы обескуражила и привела в неловкое положение, и не оторвалась бы пока он не размягчился к ней, она и не смотря на чужого человека хотела сделать это много раз порываясь, но не делала только потому что это бы заставило его застесняться и принять ее вынужденно. Она больше всего не хотела так.

Ехавший с ними человек почувствовал свою лишнесть и ничего не могучи поделать, решил ехать закрыв глаза в дреме. Через долгое время она решилась взглянуть Амендралехо в глаза — он тоже спал, не смотря на то что начало трясти по ухабам, так что ей становилось от этого невыносимо не по себе. Она чувствовала себя слабо, ей было тяжело держать себя прямо, хотелось прильнуть к чему-нибудь что поддержало бы. Она незаметно для себя успокоилась, облокотившись рукой на мягкую боковинку, а головой откинувшись назад и вообще вся прислонившись к углу.

Она опомнилась когда почувствовала затишье от тряски — остановку. Почувствовав себя от чего-то виноватой она взглянула на него… Он выходил вместе с другим человеком наружу, как ей обидно для себя показалось от того что ему было уже невтерпеж, с видом что он больше сюда не вернется. Мальвази чуть не плача последовала за ними, чтобы убедиться в своих впечатлениях.

Амендралехо о чем-то серьезно заговорил с приближенным князя, стоя у берега реки с разбитым или снесенным мостом посреди пустого равнинного пространства, окруженного холмами. Искали брод и заодно сделали остановку на отдых. Мальвази осмотрелась на местность, и пустынную, и безлюдную, стараясь понять куда они едут? — Похоже было в Шандади и это успокаивало ее, потому что она так боялась что они едут опять на какую-нибудь опасность. Успокаивало ее еще и то, что он взял ее с собой.

Через пол часа снова в путь. Мальвази с замиранием сердца дождалась когда он зайдет на свое прежнее место и не видя чтобы другой человек последовал туда же, с радостью того что она наконец-то останется с ним наедине, последовала обратно в карету. Взойдя вовнутрь она еще не успев закрыть за собой дверцу взглянула на него и не найдя взгляда, немножко растерянно задержавшись вблизи его в присогнутом положении, не зная что сказать и сделать, решилась на то чтобы только сесть рядом с ним, и… больше ничего не смогла, даже взглянуть на него. Карета тронулась и момент прошел. Она чувствуя его плечо рядом с собой больше всего сейчас хотела прижаться к нему лицом, но было уже поздно, нужно было тогда, а не сейчас, что могло бы показаться ему навязчивым.

…Она поехала так с ним рядом, стараясь быть ближе к нему настолько, что иногда даже от встряски касаться его. Больше всего ее убивало и делало ее абсолютно слабой — было то, что она вспоминала о себе, что он видел. И каждый момент чтобы не лезло в ее голову — убивал ее перед ним. Ей казалось он думает сейчас о том же самом. Держит в голове все, что видел со стороны в отвратительнейшем виде и сейчас молчание и не желание обратить на нее внимание говорило о его презрении к ней. Из-за этого она не могла сама начать первой, потому что это могло вызвать к ней еще большую отвратность у него.

Чувствуя себя перед ним презренно и сама презирая себя, Мальвази очень мучилась, иногда не выдерживая до слез. Ее еще пугали сомнения, может и она ошибается в нем и он совсем не Франсуа — тот кому она безраздельно, безоговорочно должна принадлежать, чтобы то ни было будь он жив или мертв. Она действительно не могла оставить этот святой для нее образ с милым именем без себя, взамен другому, оставив на тот случай если он вдруг вернется и останется без нее.

Но все говорило за то что именно Амендралехо только и может быть Франсуа. Все внутренние чувства и главное любви подсказывали ей эту идентичность. Но только он сам за это не говорил и вел себя совсем как другой. Она бы и рада была думать что не на глазах у прежнего любимого Франсуа, она предавалась развратным утехам, и в то же время ей очень хотелось чтобы Франсуа был жив, нашелся и был рядом с ней, чтобы он совершил ряд подвигов ради нее, даже не смотря на нее такую. Только перед Франсуа она могла винится и только он мог прощать ее и конечно бы простил, рано или поздно, совсем простил бы, и все было бы как прежде.

Мальвази еще раз и еще пыталась распознать в Амендралехо Франсуа. Он был как будто и тот, и как подмененный, совсем не тот. А только лишь похожий — чему она вдруг ужаснулась с полной ясностью. И ей вдруг стало все равно. Что бы ни было, тот молодой еще совсем Франсуа для нее уходил и приходил другой, почти такой же, но реальный — второй Франсуа, занявший место первого.

Она чувствовала только что произошедшее в ней предательство старого, на более близкое новое и соглашалась с этим спокойно, так же как спокойно эротически она соглашалась с его насилием раньше, и сейчас вспоминая это, вдруг полюбила его по воспоминаниям, без всякого страха перед ним. Она вдруг так явственно ощутила это чувство без оглядки, пристрастное ко всему простому и обыкновенному в нем, и еще почувствовала что это у нее уже было, что она обожала уже так же такой же волос, такие же руки, ноги, черты лица… Она осмелилась только с очередной встряской легонько прижаться к нему… И он как почуствовав ее, обернулся и смущенно обвил ее руками. Мальвази расплакалась еще больше и приникнула к нему вся совсем. Сквозь рыдания трясясь она спросила его:

— Ты мой Франсуа?

— Я ничего не могу сказать. Я не знаю. Но я постараюсь тебе им быть.

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • revolution *

Спящий утренний Палермо огласился грохотом взрывов. На окраинах его около Кубы и Цизы взрывали стены, делая две огромные бреши.

Часть стены упала почти плашмя оставшись лежать. Поднятая пыль быстро рассеялась вновь накатившейся свежестью с холодком утра и светом, который ярко освещал, но не грел. Вошкавшимся поблизости подрывателям представились ровные застенные виды, сливающиеся вровень с полем по эту сторону, внутри города.

В Портовом замке слышали шум взрывов, более того их ожидали. Князь де Карини в волнении расхаживая по кабинету. вздрогнул при этом шуме. Они указали на то что многое менялось и вообще, и в его жизни в частности: он становился бывшим губернатором, но балансировка в его положении оставалась. Необходимо было как можно незаметней выйти из окружения двух сторон новых хозяев и старого, готовящегося к прибытию новых. Забросилась группа номинальных управленцев из администрации и к нему — Карини как местному останущемуся от некуда деваться. Кому лучше оставить городскую крепость? Еще нужно было подумать, кому потом придется отвечать? Спорада всегда мог достать его, но с другой стороны его настоятельно заставляли удержать… чья возьмет, стоило подумать, и чем ему это может обернуться?

Князь де Карини услышал шаги по коридору. В его положении могло показаться это были убийцы. Но вошли Монелло — его управляющий по делам, де Карак — негодяй, явно подкупленный Спорада, и другие почти смахивавшие на убийц.

— Почему без спроса вошли? — твердо спросил князь явно своим недовольством уже никого не испугав.

— Мы не думали что вы еще здесь, — дежурно и с подвохом ответил де Карак, которому без графа Инфантадо нечего было бояться, — Мы к вам за ключами.

— Что такое?! В чем дело!?

— Дело в последнем, — фривольно ответствовал де Карак, — Мы уходим.

— Скатертью дорога, — огрызнулся князь де Карини, понимая что от него хотят, — При таких делах скромно выходят через калитку.

— Не от кого скромничать, уходят все!

— Как так?

— Таково желание всех. Ни вашим, ни нашим не улыбается погибнуть в этот солнечный день ни за что, ни про что. Все уходят. Сюда идет армия Монсеньора Спорада и он пригрозил!…Одним словом давайте ключи, вы уже никто, чтобы их удерживать. Луис, обыщи кабинет!

Князю де Карини невольно пришлось умывать руки, ключ был найден без его ведома, ему оставалось только покинуть крепость с продырявленными брешами последним, оставив за собой ворота открытыми — сдатыми врагу. Гарнизон крепости и испанцы, и итальянцы уходили от боя. Еще один сюрприз, который преподнесли князю его бывшие подчиненные было то, что итальянская часть гарнизона отвернула в сторону и пошла своим ходом в сторону Кубы и Цизы, навстречу идущим войскам Монсеньора. Потом князь де Карини узнал: они вернулись к воротам крепости, тем самым перейдя на сторону извечного противника, охранить для него брошенный Портовый замок от занятия его республиканцами.

К князю де Карини все еще как к губернатору подъехал хмурый граф Инфантадо, из-за чувства стыда за своих сослуживцев не желавший попадаться на его глаза до того, но сейчас ему необходимо было за них же подумать.

Бывшему губернатору так же следовало из долга позаботиться об оставшемся на распутье испанском гарнизоне, позабытом казалось даже своей страной. В Испании еще продолжалась война и позаботиться о своем гарнизоне оставшемся в чужой стране пока не представлялось возможным. Князь взял эту заботу на себя, он решил увести гарнизон на постой в свои поместья с замком, в котором можно было при случае и укрыться, и был рядом берег моря.

Разговаривая с графом по самым различным вопросам, связанным с предстоящим, они постепенно выдвинулись вперед колонн, уводя их за собой на восток по городу в проход остающийся по-видимому свободным между берегом моря и проломами стены у Кубы и Цизы. Дальше за городом предстояло обогнуть гигантскую Пеллегрино и уйти на Север. Проезжая оставляя подножные склоны лысой горы справа, и сзади Палермо… который выпил у него столько крови! Князь чувствовал как ему становится легко, может быть просто от того что он выехал на простор из городской сдавленности.

Уход испанцев, являвшийся знаменательным моментом в завершившемся многовековом владычестве тех, остался на первый взгляд ни для кого не замеченным.

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

В сенате сидя в окружении своих сторонников д’Алесси получил сразу два сообщения по поводу шума на окраинах. Одно было ошеломляющее: о том что стены взорваны и в город вступают колонны войск Монсеньора! Невольно сорвавшись с места, на котором д’Алесси сидел, вскричал обращаясь ко всем тем кто уже успел собраться в зале:

— Поднимайте тревогу! Всем на баррикады!

Но тут же получил еще одно сообщение с прибежавшим посыльным, выпалившим запыхавшимся голосом:

— Испанцы бросили Портовый замок!

Д«Алесси озарился мыслью поймать удачу на ошибке! И какую удачу — ценой в Палерлмо! Он не нашел ни мгновения чтобы хоть что-то сказать, а сорвался бежать на выход, на площадь, к казармам! За ним прихваченные одержимостью командора стремились бежать все его друзья.

Через пару минут по площади уже побежали первые толпы бойцов, перемахивая через баррикаду, а за ними из казарм выбегало все больше и больше людей — все! Д’Алесси брал всех, не боясь оставить очаг восстания беззащитным, так как он порядком опротивел ему своим холодным светом исходившим от сеньоров из зрачков их глаз. Так даже лучше будет если они останутся при своем сеньоре и не будут больше мутить его душу, дела-то свои мутить он им ни за что не давал. Его ждала крепость, за стенами которой не будет болтовни.

Алесси очень быстро привел свои отряды к Портовому замку, но там у раскрытых ворот увидел стоявших солдат, занимавшихся тем, что они тщательно срывали с себя испанские регалии на мундирах. Увидев республиканцев они не обращая на их примирительные жесты и позывы, скрылись за воротами, закрыв их перед подбегавшими.

На горячие призывы Алесси перейти на их сторону и самые разнообразные уверения во всяческих благах, которые им сулит их переход из-за стен крепости, отвечали убираться подобру-поздорову. Алесси не унимаясь и дальше бы продолжил выкладывать свою политику в отношении благ уже всего острова, распинаясь как в спорах с доводившими его до белого каления сенаторами, если бы не появление авангарда шедшей сюда самой настоящей армии.

Чтобы показать себя в деле и может быть тем привлечь на свою сторону колеблющихся Алесси приказал открыть огонь по наступавшим, моментально заставив их обратиться в бегство. На это открыли огонь по ним — с крепости, обратив и их в бегство.

Алесси хотел используя удобное положение в городе ударить по шествовавшему войску в не боевом положении, но такое бывало только у опытных полководцев, с опытными военноначальниками. Его же командиры отрядов отговаривали его только от решительных действий в открытом бою, предлагая воевать в еще более превосходном положении, защищаясь за баррикадами. Нужно было защищать сенат.

Общее устремление было бежать обратно оборонять свой анклав, один отряд даже самовольно устремился в обратный путь бегом и Алесси поддался всеобщему настроению назад. На удивление случайно сенатский квартал остался нетронутым. Алесси понял почему Спорада или его все начальники не стали уничтожать восстание, понял он и то зачем взорвали стены, делая все с самыми серьезными намерениями и по захвату Портового замка достигнув главного, Алесси уже предвидел то неотдаленное время, когда высадятся те.. кто уничтожит их…

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

В маленькой вдающейся в сам город гаваньке Ла-Кала появились два корабля. С Портового замка и с других мест за высадкой наблюдали весьма внимательно, стараясь подсчитать численность высаживающихся войск и их бывалость. Савойцы по всему выглядели обстрелянными в прошедшей войне.

Закончив высадку полки выстроились в порту и пошли как на параде под музыку, принимать город из рук в руки. Савойский оккупационный корпус оказался весьма многочисленным и судя по лицам самих солдат, весьма закаленным в самых различных ситуациях. Шествовать по порту, а затем и по городу им не представлялось хоть сколько-нибудь опасным и потому может быть, а скорее всего по преступной халатности офицеров не были высланы вперед и по сторонам дозорные. По ничего не подозревавшим мирно шедшим савойцам ударили картечью, откуда-то со стороны, и почти можно сказать по разбежавшимся с того места, на котором остались лежать раненные и убитые. Неожиданность была ошеломляющей, но других ударов не последовало и вскоре собравшись отрядами погоню вослед уносившейся арбе с небольшой пушеченкой.

Неожиданное противодействие, оказанное столь серьезно, отрезвило новоявленных хозяев, почувствовавших что они здесь не у себя дома, и кому-то нежелательны, если вообще не всем. Хотя высшие их военноначальники прекрасно знали о положении не только в городе, но и на всем острове. Поэтому они с большим вниманием приняли и выслушали некоего подобия парламентария, подошедшего в качестве осведомителя поведать что Портовый замок занят полками Монсеньора, причем не просто занят, а набит, а стреляли в вас по-видимому республиканцы с сенатской площади, то есть как было понятно из контекста слов посыльного: туда можете и не ходить, а идите повоюйте туда.

Несмотря ни на что маркиз Рапалло и герцог Монкалиери — командующий войсками, сошлись на том что подойти и присмотреться все же очень нужно. Маркиз Рапалло брать силой категорически отказывался, боясь крупного поражения, но получить отказ все же пожелал. Мытарства нового губернатора начались.

Не удалось получить даже и того: — глухие стены, затворенные ворота, закрытые наглухо окна — тишина молчание — единственный предостерегающий выстрел мимо полезшего. Вот все что удалось добиться после настойчивых вызовов на разговор, посчитанных было отсутствием того с кем говорить… одним инициативным солдатом.

Постояв под стенами савойские парламентарии вернулись ни с чем. Штурмовать было ни в коем случае нельзя на что /общем о применении силы/ имелись наиразличнейшие инструкции. Оставалось еще раз допросить задержанного: может он еще мог добавить что-нибудь новенькое?

Оказалось в городе имеются еще такие-то и такие-то архитектурные сооружения, в которых еще засели мятежники, и к тому же стены и ворота в городе во многих местах разрушены. Час от часу становилось все трудней!

{background:transparent;} {background:transparent;}

* * *

…Алесси им /сенаторам/ уже все сказал! — Они ни в какую не хотели уходить. Они в бессовестную хотели защищаться телами других. До чего же было невыносимо смотреть на требования сих отпетых спорадистов, что Алесси так как и было на самом деле невыдержанно выкрикнул:

— Вы хотите нас положить на баррикадах потому что так выгодно Спорада!

И махнув рукой ушел на балкон произносить речь! На площади перед балконом по его зову уже собрались сотни верно ему настроенных людей. В основном сплошь бойцов из его отрядов, но много и тех кто поддерживал восстание… Раздался выстрел, откуда-то со стороны из одного из зданий. Стоявший рядом с Алесси его близкий друг упал ему на руки, заливаясь кровью с головы. Алесси еле успел подхватить подстреленного товарища. Как тут же прозвучал второй выстрел, так же предназначавшийся ему, но тенькнув по каменным перилам Алесси пришлось присесть ложа тяжело раненного на пол балкона.

— Готовьте носилки! Врача сюда! — приказывал он заранее зная, что его придется нести в долгий путь.

Меж столбиков перил было видно какое поднялось негодование в толпе, и видя что за покушавшимися побежали, определяя по окнам, откуда стреляли, где виден был пороховой дым, так же начали стрелять, не давая больше высунуться оттуда. Можно было больше не опасаться, если конечно не было других мест, откуда еще могли раздаться выстрелы. Но выбирать не приходилось, нужно было спасать людей, некогда даже разбираться с сенаторами, хоть для острастки, и поддержав выносимого друга Алесси снова вышел к перилам. Сначала у него получилось сделать паузу, когда он окидывал всех собравшихся взглядом собирая тишину и внимание.

— Друзья мои! Меня хотели убить, чтобы я не увел вас от погибели! Чтобы уничтожив вас савойцы потеряли много сил, настроили против себя народ! — На руку Спорада!

…Нам нужно уйти чтобы спастись и спасти восстание! Пусть пока Спорада сам воюет с савойцами! Мы ударим потом! — когда одна гадина пожрет другую!

— Правильно!! — закричали внизу чуть не прыгая от радости за разумность решения, и ни сколько не от трусости.

— Наши сеньоры сенаторы предлагают более бравое решение, остаться здесь и защищаться до конца. Этим прихвостням Спорада хорошо известен конец. Знают они и где будут «кончать» сами! — У них есть подвал под зданием сената, и оттуда может быть есть лаз! — добавил на публику, слыша за спиной в зале гомон возмущения, но презирая его и собираясь с мыслями, что еще нужно сказать не упустить, прежде чем перейти к главному:

— …Нам здесь оставаться нельзя — никому! Савойцы начнут бесчинствовать над теми кого заподозрят в связях с восставшими! Поэтому надо уходить в горы! Там мы обретем волю и возможность поднять восстание на всем острове. Будьте уверены за нами поднимется все население! Бедному и безземельному не будет другой возможности получить землю и другие богатства — только воевать с нами, отбирать их у владетельных князей и графов! Простые рейды будут собирать за нами тысячи! У савойцев или Спорада пока они будут друг против друга, еще долго руки до нас не дойдут. Мы же вернемся из похода по Сицилии с огромной армией и раздавим любого врага! Тогда вы просто не представляете себе какую можно будет устроить счастливую жизнь! Мизерный подушный налог, чтобы только поддерживать власть, а не давать ей нахлебничать, как это делали прежние власти! Тогда богатство будет оставаться в руках работающих! Через несколько лет Сицилия станет богатейшей страной! Она испокон веков славилась своим богатством, еще греки называли Сицилию жемчужиной Средиземноморья! Таковой она перестала быть при испанцах! При савойцах будет тоже самое, сделать нашу страну богатой очень не трудно! Нужно только прекратить предоставлять грабить себя собирателям налогов из-за моря. Нужно так же еще принять разумные законы, например морской закон. Бесчисленные сицилийские порты тогда станут давать нам большие деньги, на которые можно будет допустить покупать породный скот, или устраивать ремесла — но это все нужно будет добиться с оружием в руках! Подумайте еще об этом сколько денег у Спорада? — он набирает целые армии! У него десятки миллионов, и нажиты они незаконно! Стоит только отнять их у него и наша власть вообще сможет продержаться без налогов не меньше года! А одолеть Спорада ничего не стоит! Не смотрите что у него целая армия! Я один, одним только своим призывом больше чем разгромлю — я переведу его армию на нашу сторону!

Алесси перевел дух. Собираясь с мыслями и речами:

— Мы уходим., но мы еще повоюем! Это неплохо что мы проторчали в Палермо столько времени! Мы так и не дали собрать налог за прошлый год! Не дадим собрать его и в этом году! Итак я призываю вас идти со мной в горы, вы идете?!

Похоже было что все как один согласно крикнули.

— Тогда берите все свои вещи, которые могут пригодиться нам в горах и айда! Савойцы уже близко! Подожгите казармы, чтобы им негде было ночевать!..

Прособирались больше чем д’Алесси мог подумать. Казарма уже полыхала, а его тысяча уже перевалила за баррикады в сторону разрушенных монреальских ворот, как напротив внутренних баррикад появились первые нападавшие савойцы. Но Алесси предусмотрительно оставил небольшие заслоны, чтобы они хоть на несколько минут, но задержали нападение.

Однако не удалось уходить без беспокойства. Савойцы словно предупрежденные появлялись со всех сторон. Одно время даже могло показаться восставшие попали в окружение, но улиц было слишком много, чтобы суметь вырваться и даже ударить одному отряду во фланг и тыл, обратив в поспешное бегство.

Республиканцы ушли из города не через ворота, как рассчитывали, но через пролом в стене, который сами же проделали незадолго до нынешних событий.

За городом на широких как гладь просторах, простиравшихся до подножий гладких холмоподобных гор савойский корпус раза в три, в четыре превосходивший их по численности продолжал преследование, но авангардные силы выкинутые вперед оказались в стороне Монреале, а республиканцы устремились в другую сторону на стену гор, в которых виделась на первый взгляд неприметная ложбина, тем не менее разделявшая гору от горы. Туда по ней резко вверх по подъему и ушли они. Куда не рискнули пойти савойцы.

Ночью с гор последовала вылазка: большие силы республиканцев ударили по отряду савойцев выставленному защищать брешь Монреальских ворот. В это же время для отвлечения шумели около дворцов и других мест, поэтому пока собрали распыленные по городу силы и сориентировались, отряд принявший на себя главный удар понес большие потери.

Успех, пусть даже небольшой поднял боевой дух, и восставшие откатывались в приподнятом настроении к себе на ровные поверхности гор, недоступные из-за выси. Савойцам же, у которых остался за спиной куда более опасный враг, пришлось провести напряженную ночь не смыкая глаз. Хотя ночевать им было так же негде. В таком городе дальнейшее пребывание представлялось самоубийственным. Нужно было подыскивать другое месторасположение и посему выгодно было заодно открыть военные действия на горы.

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • встреча старых друзей*

…Амендралехо поспешно надевал на Мальвази полы ее пышного платья, затягивая корсет под ее грудями. Чему она даже не помогала, прилегая к нему с прерванным желанием. Она ничего не хотела знать ни о каком патруле. Но их прервали в самый разгар, постучав и сообщив об опасности. Но то было там, а здесь она не могла прерваться от своих чувств, отойти от его соприкосновения с ним, когда так хорошо было предаваться ему.., но их потревожили, слышалось как патруль, оказавшийся савойским, ведет препирательства по поводу того о чем их попросили. А именно перепроводить их прежде своему начальнику. Но не было времени еще куда-то ездить и показываться еще кому-то на глаза, знакомый голос приближенного князя де Бутера указал по делу какой важности они хотели к новому губернатору — в карете сидела сама племянница герцога Спорада — княгиня де Сан-Вито и поэтому не могло и не должно было быть никаких проволочек!

Ей Мальвази нужно было показаться, или должны были показать ее. Она видя как спешит приготовить ее Амендралехо, тоже поспешно спохватилась. Поправив на себе корсет и выглянула из-за приоткрытой ею дверцы наружу. Появление знатной сеньоры решило исход заминки. Они поехали под савойским конвоем в Карини.

Мальвази закрыла дверцу на замок. Они снова остались одни, они любили друг друга: он с легкостью вспоминал все ее прежние творчества, она любила его абсолютно всего. Что только можно представить женщине в мужчине — таком для нее обожаемом, элегантном, сладкоманерном и вообще сладком — прикасаться губами к которому, была ее любовь к нему.

Она даже ничего не спрашивала его из того вставшего странным неразрешимого вопроса о Франсуа всё же, боясь того неимоверно. И сейчас она снова предалась ему с беззастенчивостью любящей и любимой женщины…

Всю долгую объездную дорогу, от Шандади сначала на юго-восток, потом резко на север, долго через горы, они были вместе, все время слиты воедино, не желая ни на миг расставаться друг с другом…

Картеж въехал в узкое междустенное устье ворот по дороге вверх по краю обрыва, с высоты которого виделось море. В настолько же зажатом мощными крепостными стенами внутреннем старого замка на вершине горы. Все это осталось незамеченным так же как и то, когда их провели, кроме того что их уединение снова было нарушено, нужно было куда-то идти.

…У губернатора: представившегося маркизом Рапалло и представившего герцога Монкалиери, безучастная ко всему княгиня Сан-Вито вызвала плохой скрытый хищнический интерес, как близкая родственница Спорада:

— Сеньор маркиз, не смотрите пожалуйста так, — поспешил его успокоить Амендралехо, — Перед вами жертва преступлений этого демонического человека.

— Что плохого он совершил в отношении своей прекрасной кузены?

— Он ее обыкновенно продал корсарам и присовокупил себе ее достояния, доставшиеся ей по наследству от отца!

— Боюсь, я пока ничем не смогу помочь, вы видите в каком положении находиться моя власть. Мы вынуждены ютиться в гостях у бывшего губернатора, соблюдая тем самым очень плохую преемственность.

— Сеньор губернатор, — взывал Амендралехо, — сейчас не время говорить речи!

— Целиком с вами согласен! Но и не время быть опекунскому суду.

— Сеньор губернатор, я не жаловаться к вам приехал! А с предложением: как взять зверя в его берлоге! Нужно только поддержать войсками!

— А войск-то у меня недостаточно, мягко говоря. После рейдов в горы и боев с республиканцами у меня столько потерь, что ни о каких военных действиях с Монсеньором этим не может быть и речи! Нам бы раненных своих защитить. Мы и так, откровенно говоря находимся на милости у врага, а вы нас воевать с ним тянете. Я только могу вам сказать вот что: везде где бы то ни было вам будет опасно, поэтому останьтесь у нас, мы вам обещаем…

— Да нет же, сеньор губернатор. — разочарованно протянул Амендралехо, понявший что иными словами хочет тот, — Вы просто не понимаете в чем дело! Вам же это будет представлять большую опасность задержать у себя сеньору княгиню, во-первых, это будет предлог ему, и это настроит против вас единственных оставшихся друзей, я имею ввиду князя де Бутера, от которого мы приехали просить вас поддержки…

Амендралехо не стал раскрывать карты, почувствовав в себе нежелание к интригующему маркизу, граничащее с подозрением и решил действовать наиболее как ему показалось верным манером.

— …Сеньор губернатор, давайте так: вы нам полк в тысячу сабель. Мы вам и вам сеньор герцог платим деньги.

— Сколько? — не удержался маркиз.

— Пятьдесят тысяч сразу.

— Ох, что на них мы сможем сделать, только людей зря сгубим и себя, — спохватившись ушел от предложения маркиз Рапалло, еще больше не понравившись Амендралехо, который снова повременил раскрывать перед ним письмо от князя.

— Сеньор губернатор обещаю вам условие выбора: вступить в сражение или отказаться. Возможно вы только и понадобитесь затем чтобы отвлечь на себя внимание.

Больше Амендралехо боялся говорить, а маркиз Рапалло подхватил негативный смысл последних его слов.

— Я чувствую с вами навлеку на себя внимание, такое внимание навлеку, что никакими пяти-десятями тысячами не откуплюсь. А у меня еще столько раненных! Мне за них перед Богом и государем отвечать! одним словом нет, даже не уговаривайте ни за какие посулы я не пойду на авантюру. Она кончится плачено не далее чем за Партиниче! И это еще будет хорошо, что не так далеко!

— Доверьтесь военным решать какую для них опасность будет представлять эта вылазка. Поверьте, уже абсолютно все решено: вылазка по морю ночью, опасности никакой, или почти никакой. Представляется редкий случай, нужно его обязательно использовать, потом будет поздно! Ведь вам же предстоит решать проблему со Спорада! — попытался в последний раз урезонить его Амендралехо, но маркиз не сходил со своего ни в какую!

— Я отвечаю за военных и не могу позволить им рисковать в нашем положении. Не знаю может испанцы пойдут вам навстречу, их бедственное положение может толкнуть на все, — отговорился маркиз без сомнения полагая, что тем еще меньше это будет нужно под конец службы и из высших служебных соображений, но Амендралехо чуть не вскричал как озаренный:

— Кто командует испанцами?!

— Граф Инфантадо.

Они дождались прихода статного графа Инфантадо в глухом полутемном коридоре, отчего и сам граф показался мрачным, но увидев всех троих знакомых ему людей он засветился лучезарной улыбкой и подошел к ним с распростертыми объятьями, прежде всего конечно же к Мальвази, обняв ее и прижав крепко к себе:

— Какая это для меня радость вновь увидеть тебя возвращенной из плена! Сицилию я буду покидать с легким сердцем. Нет прекраснее острова на земле! Только здесь могут случаться такие удивительности! Как ты?

— Очень хорошо!

— Как тебе удалось выбраться?!…Ах, ну конечно же ее спас ты! — обратил граф на Амендралехо свое внимание и по инерции с той же радушностью обнял и прижал к себе Амендралехо, однако почувствовал в нем не свойственное поведение. Его старый знакомый проявлял к нему отношение такое как будто он обознался, смотря на него так словно видел впервые и в то же время задумчиво.

Амендралехо ничего не припоминая из словесных воспоминаний, хотя и принимая чувства с эмоциями ведущихся от этого старого былого, не поняв сдержанность чувств, даже в относительности к присутствию высоких лиц, приступил к разговору на волнующую его тему:

— Сеньор граф…

— Да ты что! Какой я тебе сеньор граф?! Ты что разве забыл меня, я для тебя Сандро всегда был! Что изменился сильно?

— Боюсь со мной случилось это сильно.

— Да ну! Неужто я обознался?

— Я ничего не могу сказать. Извините…

Мальвази радовало то что он был похож на Франсуа и узнавался, но ей было теперь уже не совершенно все равно, ее любимый был мил ей даже больше под именем Амендралехо, на которое очень походил, что она с удовольствием примеряла на себя это благозвучное слово.

— Сеньор граф, позвольте мне вас так называть. Мы приехали по очень важному и серьезному делу.

— Что от меня требуется?

— Нам очень нужна ваша помощь. У вас есть люди…

— Тысяча людей! Оставшись не у дела, впавших в нужду! Денег нет — ни кому мы не стали нужны. О нас даже на родине забыли! Спасибо князю де Карини, своею бывшей властью разрешивший нам стоять в его деревнях, да и сам отдает нам последнее от себя. Но нас ведь тысяча ртов!

— Сеньор граф, я могу вам предложить пятьдесят тысяч и транспорт до Испании.

— Ваше предложение принимается! Нам хотя бы до Пальмы. Да еще с пятьдесят монет на брата! Мы запросто пойдем на самого Спорада, что бы только не нахлебничать. Унизительно стыдно!

— Сеньор граф нужно захватить Спорада, вот полюбуйтесь на прожект.

— Ура-а! — воскликнул граф Инфантадо, разворачивая письмо и еще не зная что там будет у них в ролях.

— От вас нужна только реконгсценировка. И если пойдет все успешно — ворваться вовнутрь дворца. Только и всего.

— Ворвемся! Только лучше высадиться не с залива Бонаджия, а ближе с Кастелламмаре, севернее с Копелло есть тихое местечко. Мы прорабатывали в свое время сей маневр. Лишних десять миль по земле, но зато надежнее с доставкой. Только я еще хочу выяснить вот какой вопрос — на каких судах мы пойдем? Савойцы ни за что не позаимствуют свои корабли. Они у них — единственное спасение. Как будем?

— У нас есть два корабля, сегодня они уже должны прийти.

— Тогда сегодня!? По рукам!

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • сапог европы *

В тот самый день перед карнавалом герцог Спорада проснулся рано утром, что всегда у него означало — он хорошо отдохнул и снова полон сил на предстоящее. А предстояло впереди совершить решающее, и он можно посчитать хорошо к нему подготовился. Чувствуя себя сейчас свежим и полным сил еще надолго.

Для того чтобы себя так почувствовать вчера он нарочно прибыл из Алькамо пораньше /с большей частью дальних гостей и крупным кавалерийским отрядом сопровождавших/, и получив с нетерпением ожидавшиеся интригующие сведения полностью отрешился от всяких дел, мыслей, забот, затворившись от всего этого в своей излюбленной зале на высоком первом этаже. В тиши ее простора вчера большую часть дня он провел наедине со своим котенком, успокоительно копошащимся во дреме у него под боком со своей косметикой в течении нескольких часов кряду и наведшей в конце концов на своем лице такие краски, что он тут же как увидел отдал им должное. Столько возиться ради того чтобы только понравиться своему Сеньору! Это достойно было высочайшей похвалы и он по-королевски назвал ее фавориткой.

За вчера он прекрасно отдохнул после целого месяца маленького Алькамо с его постоянными военными заботами за стенами по собранию и подготовлению своей маленькой армии, которая без единого боя овладела Палермо и вынудила оттуда уйти столь сильного противника. Хотя цена той его армии была совсем не такой и место ей было за стенами. Новобранцы попросту не желающие работать, пошедшие за то чтобы их родителей освободили от налогов и вздорное склочное офицерство почти в полном составе иностранное, там не приемлемое.

Но дело сделали, хотя делать за них все приходилось ему и хотя бы уже поэтому можно было успех отпраздновать как свой, очень личный. Он завладел Палермо теперь на него не смотреть как на что-то единственное и главное, что ему предстоит овладеть. Палермо больше не висел у него как камень перед глазами и в него больше не тыкаться всем его помыслам и чаяниям. И это пропало, как обуза с шеи, неожиданно больше пол-дела было сделано, осталось и делать-то нечего. От одного только этого облегчения можно было вмиг обрести избыток сил, но он с этим отдохнул и сейчас был готов идти готовиться к большему. Решения сегодняшнего дня должны были повлиять на то, каким быть его великому будущему — как ему пойти?!

Спорада смотрел из окна на новое светло-коричневое сооружение форта, отгроханного в руинах древнего Сан-Вито, в котором через час должно было состояться генеральное заседание, положащее основание его будущему, которое очень зависело от того что привез с собой его посланец барон дель Валло. Будет подведен итог начальному становлению всех его дел из года в год, начиная с захвата наследства и постепенно переходя к операциям с вином, контрабандой восточным, западным под шум войны. По-настоящему же его обогатили на десятки миллионов крупные операции с драгоценными камнями и выделкой их. И вот его долгий труд дал первый значимый результат: с ним засчитались и можно было договариваться о большем, чем одна только Сицилия.

Сегодня начало всех великих начал! Спорада сидел в кресле и созерцательно глядел в большое окно. Через час он был там, где его уже ждали, до этого имея продолжительную прогулку по открытому цветущему саду, вместе со своими телохранителями.

Бофаро увидев вошедшего Спорада встал и в шутку поприветствовал его многозначительным древнеримским кличем:

— Хайль, мой император!

— Пока только король.

— Но скоро предстоит поход за империей!

Герцогу сразу представилось как прекрасно он задумал не идти одним только берегом моря, а свернуть через горы в античные житницы Сиракуз и Катании к князю Сан-Катальдо, пополниться на месте, и как ни странно он считал по-настоящему окрепнуть духом настоящей армии. Выйдущей из прибрежных теснин и пройдущейся по великим цветущим долинам, под сенью высоких гор своей страны, с величайшим, вечноснежным вулканом Этна, под всем чем ходил своей армией величайший из полководцев малых армий — Пирр, который был его военным кумиром. Армии пройдущей по городам своей страны, не так страшны будут казаться города чужих стран.

Сейчас, пока среди собравшихся приближенных лиц он не видел барона можно было обсудить самый начальный этап оставшегося сопротивления в Карини. Он предложил высказаться. Мнения были самыми разными начиная от того что просто пугнуть и заставить савойцев уйти в море, после чего возвращаться они уже не пожелают, ибо стоять им придется где бы то ни было воистину на голом месте — до более заинтересованных предложений победить и здесь: манила слава первого результата, лакомый кусочек в два корабля, а вместе со всем этим мелочное хватание за жалкие трофеи, нанести предварительный урон Савойе, прежде чем та вступит в войны, и все это в ущерб главному интересу — союзничества с Савойей. Правда стратегии не так сильно огорчали монсеньора Спорада, ссылаясь на то что ответит Савойя. Но жалкий блеск в их глазах по-мелочному возможно отражал их уровень несомой беды зарваться при самом начале и пасть под ударами регулярных войск. Впрочем с минусом им был и плюс: благодаря тщательности, с которой они подходили к любому вопросу. Слушая их Спорада и сам возжелал пару лишних военных кораблей, после чего у него составиться целый флот!

Предполагали попросить помочь в этом англичан — но это долго, и не совсем надежно /советник сего наверное раздражал своими советами окружающих — пошутил про себя Монсеньор, начав испытывать потребность в серьезных толковых людях, отчего заощущал потребность в скорейшем приходе барона/.

Второе предложение, очень дельное, заключалось в том чтобы подкупить своих бывших врагов испанцев, влачащих свое жалкое состояние, будучи на милости у простого князя де Карини. Реальность со всеми его врагами была такова, что все они постепенно сами опускались перед ним и неминуемо деградировали до состояния полного ничтожества, особенно испанцы, которых по сообщениям держимого среди них де Карака — можно было покупать… Они могли захватить савойцев или перерезать им дорогу к морю. Нужно было только убрать графа Инфантадо, с уходом князя де Карини, вставшего во главе испанцев. Спорада слишком хорошо его знал, графа Инфантадо, но в разговоре с бароном Партанна была проявлена почти та же осведомленность, оказалась с графом Инфантадо дела обстояли наилучшим образом, ночевать он предпочитал в замке у савойцев и задержать его у них никакой сложности не представляло. И даже был предлог стравить одних на других, отличнейший предлог!

Еще последовало предложение обманом захватить корабли… в способах как это сделать Спорада не надо было учить, он знал их несколько и потому спросил у сеньора Бофаро о герцоге Монкалиери:

— Как ведет себя наш определяющийся друг?

— Он похоже уже определился. От него пришло сообщение, что против нас готовят злоумышление.

— Против нас всегда готовят злоумышленья! — остановил его Спорада не желая принимать дальнейшее из соображений низкопошибности доносимого и невосприимчивости к тому что ему что-то могло угрожать.

— Я поначалу тоже не обратил на донесения должного внимания, уж слишком неясными и даже надуманными какими-то они мне показались. Но сегодня утром мне пришли сведения что из Марсалы от князя де Бутера в Шандади к французам перекинут большой конный отряд, почти все что имелось…

— И он сам вместе с ними перекинулся, — злорадно пояснил герцог, — Бедняга понял, что все, и Марсала в том числе уходит в мои руки. Поэтому он заблаговременно бросил насиженное место. Ему его было уже не защитить, только пропал бы зря. Ну что ж он сделал единственно правильно, что сбежал из своей Марсалы, у него там земля под ногами горела, именно поэтому он взял с собой пехотинцев. В замке ему конечно верней удержаться будет. Но не на сей раз!

Сеньору Бофаро пришлось сделать далекий дипломатический изворот, чтобы то что ему необходимо было сказать еще, не перебивало заносчивых слов Монсеньора:

— …Возможно даже что князь попытается еще повоевать с вами, Монсеньор. Ко мне пришли так же сведения что они выбыли из замка и их видели в местностях прилегающих к Большой дороге.

Сие несколько смутило Монсеньора, но как-никак он все-таки был у себя и если что и грозило ему, то прошло, можно было только порадоваться.

— Прекрасно. Сейчас же давайте приказ в Трапани захватить Шандади и Марсалу — одновременно! Признаться эта связка Марсала-Шандади мне порядком надоела. Я чувствую даже как из меня словно занозу вытянули, после этих своих слов, давно было пора!

— Вы забыли, мы рассчитывали что савойцы укроются в этой дыре?

— Ах да! зря рассчитывали, но все к лучшему. Захватите обе вещи и по возможности изловите мне князя де Бутера. Пока князь де Бутера и де Карини — оба не будут в моих руках, Сицилию оставлять будет опасно.

— С ними вопрос решится вместе с савойцами. Я думаю князь де Бутера и французы направились искать спасение в Карини. Туда прибивается все наше вражье.

— Пускай прибивается. Мы с ними со всеми что-нибудь потом решим. Посмотрим что сказал Виктор Эммануил. Пока же я хочу узнать прибыли орудия?

— Прибыли, Монсеньор! Все двести в отличнейшем состоянии!

— Слава богу! Их испытывали?

— Особенно дальнобойные. У-ух! Так лупят, ни к одному нашему порту близко подойти нельзя будет! Я считаю что уже можно бы начать заняться ремонтом городских стен, чтобы для савойцев встал защитный пояс стен и обстреливаемой акватории порта, прежде чем они доберутся до внутренних крепостей.

Но с ним был не согласен тот теоретик, что придумал стратегию: весь город защищать невозможно и не нужно было, его будут держать три крепости: Портовый замок, Циза и Куба, малыми силами. Это позволит сэкономить большие силы и отвлечет значительные силы противника, просто вынужденного будет оставить за собой надежную защиту своему тылу, тем самым сильно распылив свои силы. А это главная ошибка прошедшей войны — не овладение коммуникациями, а удар и поражение живой силы противника — вот что должно ставиться во главу угла, а затем уже как результат идти захваты.

Герцог Спорада был целиком и полностью с ним согласен, он представлял что для этого нужно сделать за тот короткий промежуток передышки что представиться ему в самом скором времени, после празднества. Он представлял себе кубическое монументальное сооружение арабов, так и названное Кубой. Желтый камень, мощнейшие угловые стены, которые как четыре столба /если заделать изнутри/ будут намертво удерживать внутренности и с внешней стороны. Фасад Кубы в угоду архитектурному стилю, несколько вступающий вперед узким прямоугольником, имел небольшие угловые окна или прекраснейшие диагональные амбразуры. Пустые темные глазницы окон с характерным полукругом свода и видными глубокими внутренними стенками проемов редко были заняты артиллерийскими орудиями. Сейчас вся Куба должна будет просто ощетиниться артиллерийскими стволами всех дальностей и направлений, особенно сверху, на открытой площадке крыши, так что теперь станет к ней не подступиться не из-за какого–то оружейного огня, а настоящего артиллерийского! Он напичкает Кубу артиллерией так, что с этой его крепости не будет возможным подступиться из-за шквального огня, как ни к какой другой крепости. И ров вокруг нее вырыть надлежащим образом с отвесным внешним склоном и пологим легкодоступным внутренним для легкодоступности обстрелу. Даже с Портовым замком не удастся сделать того, его лишь возможно будет вооружить дальнобойным орудием. Он и без того вооружен и оснащен всем чем воинская душа пожелает.

В память пришла его светложелтенькая, тоже арабская красавица Циза. Окруженная издалека вместе с садом глубочайшим рвом и низенькими стенами, попросту нагромождением, камней со стен. Еще не зацементированных. Блистательная была наиболее слабым и уязвимым местом обороны. Тем что она стояла, хоть и вдали, но не защищенной перед обстрелом. А ему ее так хотелось сохранить в её изящности, которую он придал ей с его ремонтом, оставить как дворец Финансов. Для этого необходимо было только возвести стены повыше и потолще, для чего и камень, и рабочие руки были в достаточном количестве.

За разговорами и обсуждениями вошел наконец барон дель Валло… с бутылкой белого вина в руках и с походкой в радостном оживлении. Идя навстречу он подняв руку в приветственном жесте, выкрикнул:

— Приветствую вас, мой император! Испания долой с наших плеч! Как долго пришлось этого ожидать! Можно свободно вздохнуть! И давайте за это выпьем!

— Да. Такой союз Испании с Францией можно считать от нас отвалился. Взамен слабенькая Савойя. Можно расправить плечи! Давайте выпьем за это! я даже как-то упустил из виду такую большую победу. Не зря все-таки мы дожидались столько времени завершения этой войны. Кончилась война — распались союзы. Их-то я больше всего боялся!

Из бутылки разлили по бокалам и провозгласили тост: — За империю! — За Италию! За победу! — молча выпили.

— Я жду барон, что сказала Савойя? — спросил нетерпеливо Спорада.

— Она сказала то что и следовало ожидать, ее заинтересовало наше предложение. Они посмотрят.

— Великолепно! И они увидят как мы разделаем их корпус и австрийцев на сапоге Европы. Они склонятся в нашу сторону, они ударят со своей стороны как миленькие. Милан и Ломбардия слишком лакомый кусочек у них под носом, чтобы они могли посожалеть о Сицилии. Что они в ней понимают? Великолепно! Удар по Австрии с двух сторон — она не удержится в Италии, слишком неудобное ее положение на Гальской равнине, стоит ей только проиграть на юге или на западе, и придется уходить себе за горы. Давайте сразу решать что мы себе возьмем?

— Посмотрите на карту, Монсеньор, — предложил Бофаро, Нам так и так вперед савойцев достается: Тоскана, когда австрийцы вынуждены будут уйти. А на восточном фланге можно бы было взять Сан-Марино — отличнейший плацдарм держать армию. Сан-Марино все-то умещается в лощине одной горы. У Сан-Марино очень удобное стратегическое положение, она перекрывает проход по восточной стороне сапога. Чтобы ее пройти нужно штурмовать гору и там еще уничтожить целую армию! За сан-маринской горой мы будем защищены куда надежней чем за Аппенинскими горами вообще. Я предлагаю не пожалеть сил чтобы взять эту страну, чего бы это нам не стоило!

— Это страна?! — изумился Спорада. — Расскажите мне о ней побольше, уж слишком интересной мне кажется эта страна на вершине горы.

— Да она целиком умещается на вершине горы, как я уже сказал в лощинах. Это маленькая независимая республика, живет с девятьсот какого-то года. Если вы помните о святом Марине. Том самом святом что во время холодного дождя дал нищему половину своего плаща. Он ушел в горы и основал там братство пастухов, которое переросло в республику.

— Очень интересно, я бы сказал даже занимательно. Только в Италии могут случаться такие удивительные вещи. Я непременно обещаю для жителей этой горной республики сделать что-нибудь, чтобы выделить их особенное положение среди остальных провинций. Я еще слышал что из Сан-Марино в ясную погоду можно видеть Венецию?

— Венецию не знаю, но вот балканские земли что на противоположном берегу Адриатики — да.

— Хорошо что нам делать с еще одним таким же государством остающимся у нас в тылу? Что мы будем делать с князем Беневенто, он тоже точит зубы на Неаполь.

— Да от него поступило довольно наглое предположение раздела Неаполитании. А воздать за это ему я думаю следует сторицей, пусть воюет, возьмет нам Неаполь. А мы возьмем его. Главное бы вышел со своих гор.

— С его прожектом раздела я думаю следует согласиться, и доставить следующее уточнение что кто сколько захватит, того и будет.

— Вы гениальны, Монсеньор, Беневенто поддастся на провокацию. Итак, значит в первый раздел нам достается Италия по самые старые границы, без Галлии.

— Эдакий сапог, только без пышных голенищ.

— Савойя прежде потребует уточнить какие кому достанутся владения? Нужно подумать как сделать так чтобы она не осталась очень недовольна?

— Я думаю мы будем представлять Папскую область вполне независимой, только защищаемой нами от них и австрийцев. Тогда получится, за нами будет только Неаполитания, но это вполне естественно и Тоскана, за ними же Ломбардия, Галлия и прочие области.

— Как подчинить власть Папы?

— Все сметем! И еще же объявим дележ всех земель церкви по всей Европе. Тем более что он уже попался на нашу удочку. Он согласен на триумвират — осел! Он хочет тем самым подчинить всю Италию под своей властью! Еще раз осел! — ликовал Монсеньор. — Что даже я думаю и Савойя нас поймет, мы с удовольствием отдадим духовную власть — взамен получив светскую», деньги нам откроют ворота даже Рима! Всех купим!

— Будет ли у нас для этого достаточно денег? — робко осведомился Бофаро.

— Не хватит денег — хватит авансов!…Снаряжайте Ариман в Англию, и сами собирайтесь, нужно будет выколотить последние наши миллионы из лондонских банков. А еще лучше займите под залог их денег раза в два больше. Представьтесь посольством, так вам легче будет договориться обо всем. Подумайте какие льготы предоставить англичанам, чтоб она нам помогла своим флотом? Я чувствую успех будет за нами предрешен, даже в случае самых крупных неудач, англичане нас прикроют в проливе наш остров. А потом будет снова натиск врасплох. Австрия сильно ослабится после двух войн. Франция даже думать о войне не хочет со своим старым королем. Мы снова пойдем! Англия нас обеспечит всем необходимым… Как у нас обстоят дела с остальными заказами?

— Уже прибыла первая ласточка.

— Я не о артиллерии.

— И я не о ней, хотя двести орудийных стволов по такой дешевке — только для нас. Еще у меня есть что вам показать дополнительно.

Сьеньор Бофаро наклонился под стол и достал футляр, в котором лежало по всей видимости ружье, что и оказалось на самом деле когда крышка футляра была приоткрыта.

— Наши друзья и сами не понимают что для нас делают.

Ружье было по конструкции отлично тем что имело некое лишнее устройство, каретку, как указал Бофаро, которая отодвигалась от начала ствола и давала возможность вставлять туда самопыжную пулю, а затем плотно задвигать и далее до момента высечения искры все как в обычном огнестрельном устройстве. Но совсем другое представляла из себя самопыжная пуля, которую изобрел гений невоенного человека Бофаро, или был отобран им. Во-первых пуля стала значительно длинней, во-вторых внутри она стала конусообразно полой от своего изначала, имеется ввиду от своего железного содержания, набитая отличнейшим качественнейшим порохом, отчего красиво получалось: когда она стреляла за пулей тянулся дымный шлейф. Чтобы порох удерживался внутри пули жопка заливалась неким легко воспламеняющимся заревом на порохе и твердо удерживалась.

По замыслу такими пулями было легко и главное быстро стрелять. Отодвинул каретку, вставил пулю, задвинул, взвел курок обратным движением руки и вот уже ты стреляешь вновь. Эдак действительно очень много можно было настрелять!

Но были и свои минусы — конечно же. И с ними приходилось считаться. Самое значительное и разорительное — это то что пули не могли быть сделаны из обычных материалов — олова, свинца. Иначе бы их просто разорвало. Подходили только дорогостоящие материалы — медь, бронза мельхиор, из которых выбирают что подешевле делать монеты. Еще спасало железо.

Бофаро-младший тем временем показывал всем собравшимся на свою новинку, зарядив его тем самым патроном, который легко и четко вставился с его пальцев, и задвинул каретку, обратным движением взведя урок.

— Выстрели, покажи! — попросил Спорада.

Сеньор Бофаро открыл окно и прицелившись выстрелил, оставив характерный след.

— Обратите внимание на конце ствола мушка позволяет прицеливаться с расстояния в несколько сот шагов. Сея самопыжная пуля поражает на таком большом расстоянии и самое важное помогает пристреляться и сразу почти определить какую команду дать на ведение огня, а улетает и вовсе так далеко, что еще ни одного раза ее не удавалось отыскать. А знаете почему? Приглядитесь повнимательней, вовнутрь ствола. Что вы там видите? — протянул Бофаро герцогу Спорада на увесистое ружьецо посмотреть.

— Вырезанные желобки. — ответил тот не понимая и протянул ружье за ствол другим посмотреть.

— Отлитые желобки — нарочно чтобы края пули не терлись, о всю поверхность и не тормозились. О края выступов они лишь слегка терутся и вылетают легко и свободно, почти не давая сильной отдачи, почему и можно остановиться вести прицельный огонь стоя. Вы сами должно быть видели, как легко я выстрелил с одних только рук. Даже не прижав приклад к себе. Вы и сами убедитесь в этом как быстро оно заряжается. Возьмите несколько пуль и попытайтесь пострелять как можно чаще.

Барон Партанна последовал просьбе, взяв горсть пуль из футляра и подойдя к окну. Он мастерски пользуясь новинкой выстрелил несколько раз подряд, приведя монсеньора Спорада в крайний восторг.

— Да таким оружием можно будет буквально расстрелять противника не вступая в ближний бой! /чего Монсеньор больше всего боялся/ Сколько у нас может быть таких ружей в скором времени?

— Несколько тысяч. — хотел обрадовать его Бофаро явным завышением количества огульным словом несколько, но только разочаровал…

— Но Монсеньор, посудите сами стволы необходимо отливать, — это очень трудоемкая работа, затем еще и отшлифовывать пулевой проход. Так же еще нужны особые заготовки под ствол и каретку. Саму каретку так же очень сложно выделывать, нужно столько вытачивать что часть работы нам просто отказываются делать, или поднимают цены до баснословного уровня.

— Сколько стоит каретка заготовкой?

— Пять монет. Ствол тогда соглашаются делать за десять.

— Это раззор. Пока придется расстаться с этой затеей. Империи сколачиваются нахрапом.

— Нет, уверяю вас, этим стоит заняться! Даже тысяча стрелков поставленная в середине, решит исход сражения. А за успех стоит платить!

— Да-а? А ну сеньоры, постреляйте я еще хочу посмотреть.

Бофаро предвкушая успех, добавлял уже не сомневаясь.

— В ближнем бою это будет просто чудо. Можно будет буквально расстреливать врага. За бой на одного стрелка может прийтись несколько убитых и даже может быть у самого хорошего стрелка и несколько десятков убитых. Где вы такое видели? Смотрите как легко?

И тут как обычно невпопадно выступил советник защищать Савойю, может быть испугавшись за нее, видя то какое действие производит ружье.

— Но зачем терзать Савойю, раз мы будем с ней вместе воевать /особенно он/? Может напасть на Австрию, не нападая на Савойю?

В рассуждениях советника крылись две здравые крупицы, конечно будет лучше, если савойский корпус обратиться на Австрию. Он преотлично себя показал в боях в горах.

— Тылы можно обеспечить, подкупив губернатора, — вовсе оставлял он их на острове, — Или перебросить их сразу на Сардинию, выменять таким образом Сицилию?

Все конечно резонно было в его рассуждениях, но сеньор Бофаро счел желание советника порассуждать столь величайше, говоря напасть, да на Австрию или Савойю? — И он самым обидным для говорившего образом отвел монсеньра Спорада в сторону сообщить ему с глазу на глаз новость, которую только так и можно было сообщить, под звуки пальбы.

— Монсеньор, случилась какая-то оказия, девчонка снова здесь.

— Не может такое быть?

— Мне сообщил об этом герцог Манкалиери. Ему не с чего было насочинять.

— Пусть так, сейчас она мне ни чем не опасна. Готовьте Трапани к походу немедленно. Марсала и Шандади должны быть захвачены сегодня же! Завтра уже должен состояться смотр-парад войск. На Карини нужно ударить так чтобы ни одна птичка оттуда не сумела выпорхнуть. Тогда мы можем обменять корабли на свободу савойцев. Вы все поняли?

— Да, Монсеньор, вы как всегда гениальны.

— Идите, действуйте!

Собрание тем временем продолжалось, с рассуждениями и спорами, которые продолжил и подстегнул выступом советник, послушать которого было небезинтересно. Наверное сеньор Бофаро недалеко успел уйти, потому что когда стрелявший из окна указал герцогу вниз, Спорада увидел внизу идущего по дорожке от дворца своего любимца Касба, размахивающего каким-то вскрытым письмом и сеньора Бофаро, плетущегося за ним вослед, потому что юноша сей никогда ни старика Бофаро не слушал, как не обратил на его наследника здесь очень уважаемого имени на требования никакого внимания и на сей раз уже наследственно.

Поэтому когда Спорада прочитал вскрытое без его ведома конфиденциальное письмо от сыщика Вирнике, то успел наликоваться, прежде чем в залу вошел запыхавшийся Бофаро, стряхнув пальцами по листку он говорил.

— Все идет в мои руки, я абсолютный удачник! Еще обратите внимание, сеньоры, как лаконично подписался отправитель сего письма — Вирнике — мне очень понравилось. Попрошу впредь и вас впредь следовать этому примеру…

Обращаясь к Бофаро.

— Новая удача, найдены драгоценности этой девчонки. У нас новая пара миллионов!

— Чем я буду украшать вашу корону, Монсеньор. Отдайте мне хоть Адамас.

— Ничего я вам не отдам! Все пойдет в дело, а корона моя будет из самого черного железа, украшенная сохлыми цветочками ягодок! Мне нужно чтобы народ пошел за мной! А от аристократии толку никакого!

— Не нравятся мне что-то все эти совпадения в последнее время, — вздохнул Бофаро, уходя распоряжаться по всем скопившимся делам.

— Идемте откушаем, сеньоры! — позвал герцог остальных наверх на открытый воздух за стол.

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • удар ниже пояса *

Величественный Сан-Вито окружался садом преимущественно с задней стороны от ограды, пролинованный зеркальными гладями трех каналов, поясами окружающими квадрат дворца, видимый таким с окрестных гор с высоты птичьего полета.

Первый канал окружал ограду дворца настолько близко, что в иных местах поступал почти впритык под самое основание, но с подъездной стороны дороги и стены только раз пересекал мощенное полотно дороги и уходил за нее пересекать сосняк. Последний крайний внешний канал такой же длины в двадцать шагов, был подчеркнут по внутреннему берегу типичной оградой с каменным основанием и высокими железными прутьями решетки, на которых возвышались купола деревьев. Канал был глубок, когда-то в нем так же разводили рыбу, но на французов постоянно наговаривали о потраве в нем всей живности и ныне там ничем таким не занимались, все-таки это был наиважнейший оборонительный рубеж. Проходил канал поблизости от Большой дороги, особенно расширяясь в целое озерцо перед воротами ограды за которыми продолжалась ответвленная дорога к воротам дворца, съеденная водой. Для преодоления этого водного препятствия после съезда с приподнятой Большой дороги и до ворот через озерцо действовал паром на толкательной основе и посредством железного троса, как и в момент когда со стороны Трапани подъехал двухсотенный конный отряд с каретой во главе, загромыхавшей железными ободами колес о булыжник.

Остановившись перед водой, приехавшие окликнули наряд на воротах что бы те отправили им паром, для переправки, но как говорится не тут-то было. Там сначала поставили в известность свое начальство, обретавшееся на воротах, это заняло кошмарно много времени, так как пришлось пересекать две другие такие же водные преграды, а для этого спускать на воду мостовые щиты.

Пришло с ответом само начальство, крикнув, что паром отправят, но примут одну только карету! На что приехавшие отвечали что у них предписание, не оставлять карету одну, и для большей доходчивости махнули бумажкой. Порешили что вместе с каретой поедут еще только несколько конников, отчего поверхность пола стало заливать водой. Недовольные этим начальники стали возмущаться таким несколько, на что им ответили, что не только эти, но и все должны быть переправлены на ту сторону, потому что всем нужно кормить своих коней, у них еще задания ехать в Алькамо!

На той стороне порешили согласиться с ними, но четко предупредили что с каретой к воротам возьмут только двоих человек! Приехавшим не было никакой разницы. Когда высадилась первая партия, ворота открыли только когда убедились в том, что внутри кареты везут действительно что-то ценное. Пока разбирались, паром успели отправить за второй партией и та битком набилась, заметно отбавив от оставшихся.

Карета с парой сопровождавших и начальниками медленно поехала в направлении по дороге с пол-мили. А переправившаяся часть основного конного отряда догнала тех, что было не условлено. Но на них махнули рукой, собираясь отделаться за третьей переправой.

На второй им свезли мостовой понтон на колесах по дороге и пропустили. Так же и на третьем, но за ним начальники приказали отряду остаться ждать, когда с ними выяснится отдельно.

Оставшись, кавалеристы прождали некоторое время и затем как обнаружив приятное местечко за башней, поскакали с дороги в левую сторону, под основание башни, которая отбрасывала тень. Там ссаживались и ложились на траву отдыхать, уставшие люди, а их кони сами шли под развесистую крону дуба, за которым пролегал канал, видимый вблизи заворачивающимся прямо к подножию дворца, нависавшего над водой глухой стеной.

В углу, там где полукруг башни сходился с глухой стеной, росло подрезанное чахлое дерево. И тогда когда настал решительный момент на ствол полез первый, ножом отворивший сторонку камня, тут же отвалившуюся вниз.

— Осторожней, — попросили его по-французски.

Вслед за отпавшей плашкой, сорвавшейся с проржавевших петель, тот человек, бывший еще причиной срыва из-за своей избыточной силы, пробил сильнейшим ударом руки гипсовый простенок, и беспорядочно скидывая осколки вниз, наконец залез вовнутрь лаза… Который был очищен от цемента благодаря долгой кропотливой работе французов при помощи лазутчиков, с большим риском и неудобствами совершившие невероятное.

…Д’Олону подали толстый край ствола кулеврины и он схватив его за выступающую руку полез восходить с ней по крутым ступенькам наверх. За ним и вторым с трудом поддерживающим легкий конец орудия полезли один за другим остальные, стараясь не создавать при этом толкучки, и не привлекать к себе, чье бы то ни было внимание.

Достигнув того места, где пришлось упереться в тупиковую стенку, граф д’Олон стал обваливать ее на себя своим несомым в руках как молотом, стараясь хорошенько очистить ее от гипсовых остатков до самого основания, затем только можно было начать поворачивать камень.

Он вылез в проход на лестницу нисколько не осматриваясь за тем чтобы рядом никого не оказалось. Он пер во всем так и дальше. Вслед за ним вылез затруднившийся от ноши второй, его поддерживавший лёгкую стороне жерла сопровождающий, и вслед за тем валом повалили все остальные…

Пятеро собравшихся на ступенях лестницы выше, отделавшись от всех. Бесшумно устремились вверх по закручивающемуся винтообразно коридору. При приближении к первым дверям они приостановились, прижимаясь к холодным стенам и прислушиваясь… До них дошел неясный итальянский говор, и первый из французов с пистолетом в каждой руке подойдя к самой двери осторожно приоткрыл ее и вошел, завлекая за собой остальных в коридорчик перед следующей дверью и под чердаком. Один из них полез по лестнице на чердак, откуда лился яркий свет. Там он обнаружил только двоих спящих в сене.

Внизу открыв дверь простым нажатием на ручку в залу башни ворвались остальные четверо, застав находившихся там итальянцев кого как: смотрящими в подзорные приборы из окон вдаль, вниз, лежавших на постели, прохаживающихся, но всех до единого врасплох, тем даже в большинстве пришлось поддаться на угрозы оружием, и под дулами пистолетов и перед клинками шпаг растерянно подчиниться приказам снять с себя все оружие, отложить в сторону. Безоружные они пугливо отходили, под понукания в угол залы, становясь лицом к стене.

В самом низу граф д’Олон первым сбежав со ступеней лестницы вниз, держа ствол кулеврины один в своих руках хотел открыть первую попавшуюся ему дверь вовнутрь дворца нижней площадки с башни сначала плечом, при неудаче сломив препятствие ударом ствола, под которым белые двери только хрустнули. Он первым устремился в коридор, а за ним нахлынули собравшиеся за ним сотни, сначала шандадская — французов, затем марсальская — итальянцев князя де Бутера, бывшего с ними.

Первых граф д’Олон погнал за собой прямо по зале с глухими стенами, но прекрасно освещенной, хотя почти никого на всем огромном ее протяжении не было, кроме одной старой служанки, замершей при виде появившихся гурьбой людей с убийственными орудиями. Французы быстро, но стараясь не создавать при этом никакого шума неслись в конец залы, откуда предстоял заворот налево в широкий коридор, прямо в лежбище демона! В него /коридор/ они свернули и спокойно пошли небольшим количеством, создавая впечатление делового перемещения. И караул был парализован сим, дав пропустить их к себе на расстояние достаточное чтобы на них можно было внезапно напасть. Один из нападавших не дожидаясь исхода схватки влез за дверь, пробежал по коридорчику и ворвался в огромную спальную залу, изготавливая пистолеты к стрельбе. Но там никого не оказалось, и его, Спорада не было в большую неудачу. Он находился в это время на совещании. На шум только вышла его любовница и сразу увидев чужого человека с оружием в руках с явным намерением применять понятно против кого, испуганно закричала, видя что что-то случилось, или случиться с ним!…Французу пришлось броситься к ней, заставить ее замолчать, попутно оглядев и ее огромную спальню. Зажимая ей рот он не мог никак заставить ее успокоиться. Она извиваясь пискливо ныла, стараясь вырваться из прижиманий.

Уклав двоих караульных стволом придавившей их кулеврины, граф помчался в покои герцога Спорада и застань он его там, наверное и его бы поклал не разбираясь тем же манером. Но того кому ему нужно было не оказалось на месте. Д’Олон еще попробовал сунуться туда где по всей видимости находился вход в казнахранилище, бывшее еще так же надежнейшим убежищем, куда как в нору мог шмыгнуть Монсеньор…, но там все было настолько надежно задраено, что нечего было даже и думать ломиться, если он скрылся там. Это даже и лучше было; но приходилось думать: где он мог быть еще?

Вернувшись обратно граф устремился к окнам! Взгляд его обнаружил знакомую карету стоящей у входа в форт. Значит он и они были там! Приходилось выждать хоть и подмывало броситься в атаку, но строжайше было договорено выжидать. Его французы тем временем рассыпались по дворцу по этой стороне захватывая всякое помещение и всякого кто бы им не попался, сводя всех в одно укромное место. Их поток быстро достиг парадных входов, где они и остановились, запрятавшись по укромным местам, дабы схватить каждого входящего. Другая часть расторопно устремилась на второй этаж захватывать окна по этой же стороне, чтобы отсюда никоим образом не могли подать знать о случившемся вовне.

Захват дворца, досконально продуманный и разработанный заблаговременно, прошел успешно. Без единой заминки или оплошности, хотя и попадалось очень много вооруженной стражи. Князь де Бутера оставив караул у дверей с нижней площадки башни, что вела наружу между крепостной стеной и стороной дворца, сам со своими людьми захватил все окна по этой стороне. Из окон можно было видеть как по тревоге разносившейся через смотрителей в садах, к ближним новым воротам отстоящим не так далеко от угла дворца подошел крупный отряд гвардейцев. Шли испанцы, они уже преодолевали первый внешний канал, очень быстро. Составив в цепь тартаны одна к другой, и по ним перейдя как своего рода по плавучему мосту. После перехода тартаны снова пришлось взять на руки и продолжить бежать с ними к цели. До того времени исключая время отдыха и выжидания, им пришлось тащить благо длинные и легкие тартаны на себе, от самого берега Кастеламаре.

Сейчас приходилось выжидать захватчикам дворца, стараясь за это время как можно наилучше подготовиться и в без того наиудобнейшем своем положении. Помимо того в черных мундирах гвардейцев захваченных во дворце снаружи уже гулял небольшой французский патруль, который, было видно из-за деревьев остановил незадолго до того как подняться тревоге посыльных и отвел их во дворец, неизвестно под каким предлогом и предлогом ли вообще, похоже скорее корректной силой, якобы сами захотев передать, для чего кто-то даже отправлялся для виду в нужную сторону. Возможно в форте \ казармах за ним \так и не стало известно о том что происходило в другой стороне Сан-Вито, не смотря на все значительные перемещения солдат из казарм за конюшней числом не менее сотен, занимавшие позиции в основном у главных ворот, а так же размещаясь по крепостной стене в удобных редутах перед амбразурами.

Человек триста подошло к новым воротам еще, но все они разошлись по стенам с той и этой стороны, особенно с этой стороны, представляя из себя прекрасные мишени для собирающихся стрелять из окон, но пока четко выполнявших уговоренности, выжидать до начала общих действий.

Время текло тревожно, чувствовалось приближение решающего времени. Граф д’Олон видел как патрулировавшим французам пришлось остановить еще одного побежавшего, справляться теперь уже сам какого-то военноначальника, и потому как понимают они плохо и очень не входчивы, с ним пришлось поступить очень круто, в спину нож и под кусты.

Граф д’Олон с нарастающим нетерпением все ожидал, — ну когда же подоспеют испанцы! Он смотрел так же из окон покоев Монсеньора на форт и единственное что его успокаивало это то что там не замечалось никаких волнений. Вторая очередно отдыхавшая часть дворцового гарнизона, возможно даже не была в казармах, а распылилась по саду, где служившие зачастую проводили время.

Пока все складывалось замечательно, граф думал лишь только о тех кто был там в форту и предполагал в каком положении они сейчас пребывают! Наконец настало время когда за ним пришли, и все-таки прежде чем побежать на нужное место, он в последний раз взглянул на форт убедиться в полнейшем спокойствии на той стороне.

…Там же на крыше, открытой во все стороны, участники многочасового застолья сами уже не ели, но заставляли есть нового собеседника сеньора Вирнике, прославившегося тем что он нашел посчитанное безвозвратно потерянным. То Монсеньор держал подле себя в раскрытом сундучке и постоянно рассматривал. Он так же пил и от него можно было слышать такие очень беспокоившие Вирнике по части осознанности, например в зашедшем разговоре о Кубе, совсем как пьяный вставший: — Куба — моя Бастилия!

В это застолье Монсеньор был совсем не похож на себя, каким его можно было видеть в течении стольких лет, только одним и тем же: собранным скованным, и ни в коем случае не развязным, каким он стал теперь, говоря что один раз можно /напиться — расклеиться?/. он дружественно ложил руку на плечо Вирнике, считая что доставляет ему удовольствие оказываемой большой честью, благодаря его так же устно словами.

— Уважаю мастерство! Как можно было вкопаться в такую малость и по этим деталям установить главное?

— Просто нюх на такие вещи или вернее интуиция. Я, если честно сразу на немногом имеющемся в наличии определил возможное и самое очевидное подтвердилось. Можно бы было конечно сразу вам выложить все карты на стол простыми перечислениями немногих возможных раскладов…

У своего юного друга Касба оживлённый монсеньор Споралда спрашивал о том, что ему говорит гороскоп на эти дни: и вообще наперед. Молодой человек принявший за правило всегда знать о чем говорит составитель гороскопа, чтобы иметь возможность быть настолько же занимательным, конечно же знал о данном времени и именно поэтому слегка похмурел. Вынужденный подпортить слегка праздничное настроение Монсеньора, врать он не любил:

— Ничего хорошего данное время вам не предвещает. Остерегайтесь начинать любое дело в эти дни. Ваше удачливое время было очень долгим и именно поэтому неудачливое время наиболее опасно. Вы находитесь под угрозой большой опасности. Избегать ее вам помогало только то, что вы всегда находитесь во внимании. Но в эти дни, если вы позволите себе расслабиться, полоса неудач и очень большой опасности для вашей жизни накатиться и вы можете погибнуть, так говорит ваш астролог. Я бы такого никогда не насоставлял.

Сказанное сильно охладило приподнятое настроение не только одного герцога, но и почти всех остальных участников застолья, заставив глубоко задуматься. Целую минуту продолжалось это молчание. Герцог Спорада снова отрезвев, как будто испугался сказанного, стараясь как можно скорее выйти из несвойственного ему состояния, но та минута кончилась вдруг неожиданно пугающим шумом частой гулкой стрельбы. Он как почувствовав всю тяжесть опасности свалившейся вдруг на него даже не заинтересовавшись тем что все-таки произошло, поник и на него жалко стало смотреть.

…Грянул единичный орудийный выстрел, заставив содрогнуться не только Монсеньора, но и почти всех остальных, однако и первым кто обрел крепкое состояние духа был он же. Встав из-за стола:

— Ну вот сеньоры, на нас и навалилась беда, интересно знать какая?

Вставший вместе со всеми сеньор Вирнике совершенно естественно занявшийся — закрыванием богато инкрустированного сундука, так как это было все еще его хозяйство, незаметно снял из бронзовых наложений на боковинке некий предмет и резко подойдя сзади к Монсеньору, приставил этот предмет к спине, острым к позвоночнику:

— Будьте спокойны, Монсеньор, иначе вас разнесет на две части! У этой штуки осечек быть не может.

Герцог Спорада, как и предчувствовавший что-то в этом роде сначала испуганно осел под настойчивым нажимом, и опять же первым приобрел расположение духа, в то время как все остальные пребывали в настоящем оцепенении:

— Что ж надо признать сработано великолепно.

Даже сам Вирнике пребывал в крайне волнительном состоянии, положив руку на плечо Монсеньору не столько чтобы держать, но держаться самому, и задыхаясь волнительным голосом потребовал:

— Сядьте все! Или я убью его!

— Всем сесть, — приказал осторожно герцог, боясь как бы что не произошло, — Ни в коем случае не пытайтесь ничего сделать. И вы сеньор Вирнике пожалуйста ни за что не волнуйтесь, особливо за свою жизнь — говорил он вкрадчивым демоническим тоном. Под шум пальбы издалека, никогда я еще так не попадал, мое положение заставляет вам поклясться в том, что я никогда бы не снизошел до моих врагов. Я одолею их и на этот раз, в чем я нисколько не сомневаюсь. Но я пообещаю вам свободу, клянусь. Иначе я собакой буду. Милосердие к побежденным — вас устраивает? А, сеньор Вирнике?

— На этот раз вам не уйти от ответа за ваши преступления. Французской разведке достаточно о них известно.

— Интересно интересно, что бы там могло такое быть, чтобы мне могло так сильно угрожать? — Не растолкуете нам недоверчивым?

После того как вдали внизу у главных ворот началась стрельба по завиденным авангардам испанцев обманчиво выступивших меж деревьев граф д’Олон стоя перед окном роскошной спальни на темно-красно расцвеченном полу поднял с него железный столбик, приняв упором на плечо, и стал выжидать когда прибегут сказать что наконец-то можно!…Сам он из своего окна не мог видеть появились ли испанцы с правой стороны, его окно находилось на фасадной стороне, будучи обращено прямо на главные ворота, и было окном одной из двух естественных спален или покоев находившихся на фасаде по краям. Как видно та дамочка, что они здесь вспугнули, была птичкой высокого полета, а не какой-нибудь там… у Монсеньора; граф д’Олон наметил после победы: надо будет пощипать ей перышки.

Наконец-то прибежали с извещением, когда и так стало понятно… испанцы выскочили всей гурьбой из-за деревьев со стороны стен между башней и новыми воротами, и по ним тотчас застрекотали хлопки беглой стрельбы, хотя до целей было еще далеко, они даже не подбежали еще к синему руслу канала, к которому стремительно летели над их головами тонкие длинные лодочки.

В то же самое время из окон дворца, без всякой на то команды застреляли марсальцы в самом скором времени поразив с такого близкого расстояния от второго этажа до гребня стены — почти напротив, многих из густо заполнивших своими телами гребневый редут стены, заставляя их, осеиваемых тучками дроби бросаться в жуткой панике кто-куда, только бы с открытого места, прыгая даже за защитную стенку наружу в ров, только бы избегнуть, уйти от этого ужасного неприятного обстрела, доставляющего столько болесных ран.

К этому времени граф д’Олон пробив стволом кулеврины два оконных стекла для большей четкости, навел орудие на отряд, стоявший резервом невдалеке от Новых ворот и ему приставили огонь. Сильный тяжелый картечный выстрел, чуть не сваливший даже самого д’Олона с ног, поперевалил чуть ли не наполовину толпы в касках. И тут же после этого — как сигнала, из парадного входа и боковой, застекленной еще оранжереи, хлынуло два стремительных потока по мрамору через кусты, совершив настолько ошеломительную атаку и взяв резервный отряд в кольцо, что те из отряда кто остался стоять, не успели произвести ни единого выстрела, бросая оружие и поднимая руки вверх над шлемами, похожими на древнеримские.

После пленения резервников и почти не задерживаясь с ними, атакующие были у ворот поддержанные изнутри и на стенах с дальней стороны, куда выбежали вооруженные шпагами и пиками, устроив там убойную заваруху и принуждая покинувших стены сгрудится в каменной чаше междустенья и глуховатой всегда тупиковой стороны громады дворца. Даже из башенного выхода — единственной показавшейся лазейки выскользнуть из того окружения даже сверху, и оттуда на них, устремившихся вовнутрь дворцовую под защиту толстых сводов выставили жерло орудия, заставляя отринуть и сдаваться.

Д«Олону предстояло на это все только смотреть самому, не участвуя, так как ему и князю де Бутера предстояло командовать отсюда сверху. И он бросив ненадолго свой пост, обозревать дела по эту сторону дворца, перебежал на ту к князю.

Испанцы из основной медленной своей части, почти оставленные в покое под обозрением только, достигли берега канала, побросали тартаны в воду, снова сцепив их одна с другой и побежали по ним по несколько человек, сразу совершая переправу очень быстро, правда не без тех кто здесь нашел себе воду. Множество служивых, чтобы ускорить переправу бросились, держа ввиду оружие с гороховыми мешочками над головой.

Переправа была произведена в кратчайшее время и скоро вся испанская тысяча была за открытыми для них воротами. Там граф Инфантадо, собрав людей в две равные части с одной крайней, бросился на сход вниз к главным воротам атаковать тыл и увиденный крупный резервный отряд. Амендралехо взяв вторую половину испанцев устремил их за собой на форт! Ему уже сказали где находиться Спорада, как ни странно… Монсеньоровы же гвардейцы в черных мундирах, говорившие по-французски.

Д«Олон с оставшимися французами устремился туда же! Слыша по самым различным звукам приближение боя сюда к форту, Монсеньор теперь уже во что только не веря, нервничая и раздражаясь, желал все же понять что там все же может происходить?! С какими силами?

…Но вынужденно установившаяся тишина не давала ответа кроме подспудного навалившегося предчувствия, в котором ощущалось все самое тяжкое, в том числе и смерть. Над его жизнью стояли, сзади со спины — на кончике какого-то предмета таилась его явная смерть, а с другой стороны она же накатывалась невидимым ему валом. Он даже не мог видеть ее приближения из-за того, что слишком высоко поднята была крыша и имелся там же невысокий бортик, отчего даже если встать, невозможно было ничего увидеть. О том чтобы подойти не могло быть и речи, впрочем скоро и так уже можно было узнать. Оттуда явно приближалось.

Однако могло быть и так что когда форт будет окружен той неведомой силой — савойцев? С французами и марсальцами? — Сей сеньор Вирнике, коварной оказавшейся личностью, может разойтись с ним разделавшись, и выпрыгнуть наружу! Это необходимо было пресечь, немедленно, не дожидаясь того! Спорада нервно оживился:

— Сеньор Вирнике, не вздумайте разочтиться отсюда и выпрыгнуть со мною. Это вам так легко не сойдет. Сеньоры я думаю вы выполните мою посмертную просьбу?

Барон Партанна — лицо старинного глубинного сицилийского дворянства, благородным наклоном головы в знак согласия похлопал себя по поясу:

— Ашпэто, — тревожа донеслось до сеньора Вирнике, — Будьте спокойны, мой пистолет всегда заряжен. Не отойти ему далеко от этого места.

— Но все же сеньор Вирнике, я клятвенно обещаю вам — не сдурите, и вы спасете жизнь не только свою, но и ваших друзей. Учтите мною приказ уже отдан взять Карини так чтобы ни одна мышь оттуда не выбежала. Барон может подтвердить как высоко ценятся у нас даваемые клятвы.

— Я ручаюсь за клятву Монсеньора, — подтвердил барон, — иначе эту же пулю я выпущу в него тоже, клянусь.

Сеньор Вирнике на все эти беспокойства только недовольно заметил:

— Сидите спокойно и сами не дергайтесь.

Но как можно было спокойно усидеть, когда закричали — испанцы! — видя их желтые мундиры. Вот значит кто каким-то образом проник в пределы Сан-Вито — его святая святых и идет уже сюда! Поймали ещё не известно как на том что основные его силы были заведены далеко вперед на авансцену и готовились к решительному прихлопыванию отжатых остатков. Герцог крайне перепугался что даже невыдержанно усомнился.

— Интересно, как у вас могло что-то оказаться, когда вас обыскивали при входе?!

— На сам сундук конечно же внимания не обратили. Сидите спокойно иначе себе же сделаете хуже.

Но послышалось и облегчающее движение со стороны казарм. Как видно полковник де Кабузино собрав, или у него сами собрались его бойцы под звуки далекой пальбы, и он слышалось уже как вел полк за собой, отдавал команды, должные настроить на боевой лад.

То что из коридора, ведущего от самой входной двери прямо на крышу, оканчиваясь чердачной дверью не было никого видно прежде, можно было не удивляться, ведь там остались двое из тех, что привезли Вирнике, но какого же было впечатление Монсеньора, когда очень скоро, в раскрывшуюся дверь начал вваливаться полковник, удерживаемый руками двух человек, не обращая внимание на приставленное к нему угрожающе оружие, как видно чувствуя себя в своей обстановке. За ним были видны его солдаты, тоже непонятно что думавшие.

— Монсеньор. Спасайтесь! — мелодраматично посоветовал он, делая ситуацию почти иронической, так как наводить серьезность из-под сбившегося набок высокого полковничьего шлема в поддатом состоянии перед праздником было не в его духе — Там испанцы!

— А, ну и черт с ними! — вдруг так же несерьезно заявил Спорада, не известно откуда взявшимся в нем чувством юмора.

— Они вас убьют, — жалобно увещевал полковник Декабузино вообще-то ещё пока.

— Кого, меня?…Не-ет! Они вас убьют! А меня-то им зачем убивать?

— Черт меня раздери! — взорвался неожиданно трезво вопрошатель, — Или я нажрался дерьма. Или вы! Кто-нибудь из нас это точно! Потому что я ничего не могу понять, что я от вас слышу, что я от вас вижу!

…Видел он еще какого-то стоявшего за Монсеньором чижика с самым идиотским видом смевшим держать на Монсеньоре руку. А сам Монсеньор должно быть крепко нализался с непривычки, да не дерьма. Этого бы еще куда не шло, а какого-то тонкого слишком уж бьющего по возвышенному, еще даже неизвестно куда или по чему. Решив что с ними здесь всеми в таком состоянии нечего разговаривать, заявил.

— Странные вы все здесь какие-то? Того и гляди можно будет услышать от вас приказание распустить людей на отдых, чтобы они не тревожились.

Пойду я лучше сам себе знать, что лучше делать, а то я вижу вы совсем уже сидите, ни о чем в ус не дуете.. Пойдем ребята испанцев прогоним.

Он ушел так и не замечая, что находился на мушке и с лёгкостью отпускаемый, уводя и других, но можно себе было представить что он там мог накомандовать? Можно было слышать как эта пьяная скотина говорила своим как будто таким же поддатым ребятам:

— Готовьтесь принять боевое крещение! Покажем Монсеньору, на что мы способны!

По выходу, или вернее вывалу, когда его братва выбралась из узкого коридора с крутыми ступенями под давлением своего полковника, который раз потеряв устойчивость под ногами так и плыл вниз как несомый, и он и все с ним оказавшиеся, застали тот постыдный факт, что весь полк оставленный перед входом исчез, или быть еще откровенней, то бежал перед лицом врага, набегавшего сейчас на одних из вышедших и оказавшихся брошенными, так что и кто-то из них даже побежал, почти все побежали и последними побежали самые верные его, цепко оставшиеся у него под руками, погнавшие и его за собой в позорную… Но он не мог бросить Монсеньора врагу! И недовольно оттолкнув от себя уносителей ног вернулся к дверям, оставшийся защищать проход в открытые двери, правда затем додумавшись сменить такое геройство: один против всех! — на более надежное: закрывшись от многочисленного противника железными дверьми. Но его выпнули от дверей, закрывшись от него, снова бросив его своего полковника — беззащитного на произвол врагу.

Однако за фортом послышалась громкая яростная команда первого же добравшегося до своих солдат офицера, собравшего за собой бегущих неплохих в общем-то солдат, но без командования и пороха. Полк был снова устремлен наперед форта по возможности успеть завести его вовнутрь весь под прикрытием заслона… Но дверь оказалась закрытой, а перед ней гордо красовался полковник, всем своим видом обращая на себя внимание офицера, как единственно оставшегося стоять не испугавшись, получив почему-то за это коротко: «скотина!»

Сейчас оставалось только скомандовать всем броситься в атаку, но и это уже оказалось поздно, набежавшие испанцы, которые не стреляли до сих пор, ввиду того что было наказано не тратить выстрелов зря, стреляли только с самого близкого расстояния, так и остались стоять перед итальянцами, пугая оружием и заставляя крайних даже бросать оружие. Никто не хотел стрелять. Никому не хотелось убивать, и начинать даже чтобы не быть убитым самому.

Единственный офицер тоже поддавшись на общее чувство не отважился скомандовать, хотя драка могла разгореться после первой же вспышки, даже от неосторожного движения, потому что набрали во дворцовый гарнизон отменных солдат, вот только подвыпивших маленько по случаю предстоящего праздника. Никто кроме крайних бросать оружие не собирался, не боясь и подраться с такими солдатами можно еще этих испанцев опять обратить вспять, только скомандуй хорошенько для выгодного им рукопашного боя на впритирку холодным оружием. Но офицер находился слишком с краю, куда напирала вмиг собравшаяся гурьба противника, напиравшая к дверям, его бы тут же убили. Полковник противившийся напору путем оттеснения тех в свою очередь вместе с остальными своими ребятами, только подбадривал их, ведь не было пороху:

— Давай братва, обороняй, не пускай их к Монсеньору!…

…и то получил по зубам так сильно, что отвалился через край крыльца, зашибившись головой о стену и упал там же наземь, не вставая.

Дверь открылась перед испанцами и Амендралехо увидев явно своего открывавшего, юркнул вовнутрь, взбежав по крутым маленьким ступеням вверх, не обращая внимания на еще каких-то стоявших в проходе людей. Главное в самом верху его дожидался снова свой. Он держал кого-то на прицеле своего пистолета и поглядывал то на него вниз, то в сторону.

Взбежав на самый верх Амендралехо может быть впервые в жизни увидел его! — Монсеньора!…Сидевшего с жалким видом обреченного — у него все рушилось, все что он так долго и старательно возводил нелепо пало и сейчас быть может жизни его проходили последние мгновения, все же оставляя на что-то надеяться, когда молодой человек, подойдя к столу с той стороны, преклонился к нему сурово поближе взглянуть в глаза… И тут свершилось то спасительное на что в чувствах своих надеялся Спорада, ведь не могло с ним так просто кончиться! Его уплощившееся лицо наполнилось дикой яростью. Барон Партанна и другие с ним схватили Аменралехо за руки и приставили к нему свое оружие, признавая в нем главного француза.

Спорада торжествующе взглянул на Вирнике.

— А?! что вы скажете!? Теперь вы у нас в руках!!

И чувствовалось никого из них в этом было не переубедить, не смотря на то что на крышу набралось много испанцев и самый грозный и ярый среди них француз, выбившийся наперед смотреть на то, как показывают ему такого человека.

— Как же ты так влез? — посочувствовал он труняще.

Настрой удерживающих был самым решительным. Пораженческой горечи добавил вошедший граф Инфантадо, даже прицокнувший с досады. Постепенно стали появляться князь де Бутера, де Карак, де Ферран и другие.

Побежденные требовали во-первых не приближаться к ним, а во-вторых и самых главных: уходить и уводить войска с территории дворца. Обещался почтенный мир со всеми необходимыми условиями. Монсеньор лихорадочно предлагал, и не нужны ему теперь были драгоценности, все отдавал, лишь бы вырваться из беды, понимая что его ждет в ином случае.

Амендралехо наотрез от всего отказывался. Настойчиво уверяя что малодушие погубит всех. Он говорил еще нужно запугать людей, державших его и прятавшихся за его спиной, а сеньору Вирнике настойчиво приказал:

— Убейте преступника! Я приказываю! Не бойтесь за меня, они меня побояться.

Монсеньор расклеившись просил своих людей закрыть ему рот рукой. А Вирнике не мог решиться на такой риск, мало ли что могло быть?! Наконец выход из положения был найден самим Амендралехо:

— Вот что! Только дуэль разрешит нас! — бесповоротно решил он, заставив Монсеньора сначала трусливо испугаться, но затем схватиться за это, как за спасительную соломинку, потому что долго такое состояние тоже не могло продолжаться. Внизу сгрудившись стояли два воинства, готовые начать что называется обыкновенное рукопашное мочилово и ситуация приобретала самое опасное положение. А так можно было выговорить себе любые условия:

— Дуэль по всем правилам! Не забудьте что вам придется схватиться с герцогом! Объявите это всем! Проигравшие должны будут уйти!

Только после громогласного объявления на итальянском и испанском языках о предстоящей дуэли наверху воцарилось некоторое успокоение. Заучавствованные люди поклявшись свято выполнять обязанности секундантов немного раскрепостились не став удерживать своих жертв насильно подле себя, но все еще стараясь окружать их. Монсеньор выговаривал себе:

— Будем биться тем оружием, которое изберет каждый себе.

— Учтите! На подлость вы меня не возьмете, должно быть все по равному!

— Как угодно! Как угодно! Касба, мальчик мой, сбегай принеси мои боевые вещи, да смотри чтобы просмолена была. И кольчужку возьми, — выговорил Монсеньор ему совсем тихим тоном, словно обговаривая рабочие детали. От распахнутых амбразурных окон они все переходили на открытую площадку ровной площадки крыши, на которой и должен был состояться поединок.

И Касба побежал во дворец…, а в это же время одна на коне Мальвази скакала в объезд сада с главным непреодолимым для нее препятствием — руслом канала. Она выехала с той стороны, откуда пришли испанцы и откуда была она сама. Взъехав на дорогу, она погнала скакуна до того места где наблюдался скат от нее мощенного полотна и на ней несколько стоявших один за другом карет перед переправой. Когда она подъехала к самой воде паром уже шел с того берега озера и поэтому ей не пришлось долго ждать, заехав и заняв на пароме крайнее положение в самом углу. На нее с удивлением смотрели из карет пытливыми взглядами. Стараясь убедиться в своих подозрениях и убедились когда дощатый настил стал приближаться к тому краю.

— Монсеньора! — почти вскричали удивленные караульные, неотрывно глядя на нее и в то же время притягивая механизмом канат.

Не обращая на них внимания и не дожидаясь когда паромная площадка ткнется в причал Мальвази перескочила на своем коне на берег и резво ускакала за ворота в сторону дворца Сан-Вито. Она так же скоро проскочила по плавучему настилу второго, а затем и третьего канала, везде вызывая удивление караульных и еще каких-то людей при конях. Завернув в первые же открытые ворота, видя кровь и лежащих людей она невольно испугалась и погнала прямо перед фасадом, продолжая беспрестанно погонять туда, куда она видела: шли кучки испанцев.

Мальвази уже увидела большую массу людей, собравшихся перед коричневым зданием, но ее остановили двое-трое человек, знакомых ее французов, сказав что дальше ей нельзя и успокоили очень убедительно заверив в том что все прошло благополучно, они победили, никто даже не пострадал. Это очень успокаивало ее и она надеялась что вскоре когда там наконец-то разъяснится, она вновь увидит его живого и здорового. Она ждала.

Касба выйдя из парадных дверей и пойдя себе вместе с бадьей необходимых вещей заметил вдруг со стороны что-то знакомое в женщине с конем. Он подошел сзади поближе и убедился в верности первого своего впечатления, то была она, конечно же среди них. Это показалось ему заманчивым.

Касба радостно, как ни в чем небывало поприветствовал ее, стараясь взять лишний предмет под мышку, чтобы зачем-то высвободить руку.

— Привет, рад видеть тебя! Знаешь зачем я несу эти ужасные штукенции? — показал ей трезубец и цепную плеть в грязном черном масле, оказавшем на нее устрашающее впечатление. — На дуэль между Монсеньором и твоим медовым… Монсеньор убьет его этим: наброс цепи и добавочный удар трезубцем. — безсомнительно уверил он ее, — Он мастер в этом! Он этим любого одолевает. Он убьет твоего, ты должна спасти его, иди разними их. Ты еще можешь успеть остановить их!

Мальвази смертельно перепугавшись сразу же вскочила в седло на коня, и хотела скакать туда!…, но ее задержали те же люди. Наотрез отказавшись отпустить, а Касбе наговорившем ей что-то, так того прогнали, даже дав пинка.

Касба был у Монсеньора с необходимым, и тихонько сказал ему о появлении ее. Мог бы он Спорада хоть что-то сделать за пределами крыши форта! — ему лишь оставалось мечтать хоть как-то выбраться отсюда, например даже так отчаянно — как выпрыгнуть даже отсюда вниз на своих, чтобы дальше хоть как-то уйти. Как бы хорошо было оказаться далеко отсюда!

…Спорада мог только попросить шепотом: как угодно, но привести ее сюда!

Касба ушел выполнять поручение, а Монсеньору предстояло приготовиться к решающему. Отчего у него дух захватывало и слабли мышцы. Одолеть, победить ему казалось чем-то непреодолимым, но это нужно было сделать, иначе не могло быть. И в этом ему должны были помочь побочные случайности. Не одно так другое — что-то да должно было его вывезти.

Монсеньор медленно надел с помощью Бофаро на себя кольчужку. Снизу ему кинули шлем, взял трезубец и плеть из длинных цепей. Стал упражняться в приемах. Граф д’Олон мрачно смотрел на приготовления противника, ставшего выглядеть как римский рыцарь в своем высоком шлеме и старинным непонятным оружием. По его приказу уже принесли меч Франсуа, который он мог вручить ему — как не ему, но только-то от него и оставшийся случайно найденным на месте пленения. Еще принесли шлем из трофейных, но его Амендралехо не одел, побрезговав спорадовским на голове, оставив правда в руке. Вообще граф д’Олон был против того что устраивалось, но ничего поделать против этого было уже нельзя. Секунданты разошлись в разные стороны — дуэль началась.

Спорада наринулся запугать соперника, первый раз накинув плеть цепей поверх и в тоже время нанося длинный прямой удар, заставив того с трудом особенно от цепей с уворотом отбиваться, еле-еле успевая отклонить от себя сверху мечом, а ниже шпагой — вот все, что могли ему отыскать, чтобы противопоставить сему римскому… А его Монсеньор Спорада очень сейчас ценил, готовясь к новым приемам нападения, обхаживая жертву и злорадно посмеивался:

— Не скаль зубы! Лучше скажи кто принимал участие в убийстве баронессы д’Обюссон, ты, кто еще?

— А ты змееныш этой бабы. Я прикончу и тебя!

— Нет, все! Это конец твой, номер два. Твоя веревочка свилась и конец пришел.

Спорада побледнел; через ослабевшую улыбку на его нервном лице и с нетерпением стал принимать резкое нападение двумя клинками сразу от накинувшегося на него прямо… Он отбился! Но чего ему это стоило! Если бы не кольчуга, принявшая на себя два сильных удара и не то что Амендралехо, или он же Франсуа, пришлось круто уворачиваться из-под удара цепей, далеко в сторону.

Заметив из-за края бортика нечто всколыхнувшее Монсеньора, он стал тянуть время, да обороняться ему представлялось лучшим. И ещё перед далёкими зрителями внизу и поодаль он в ощущении как отбивался от того время той Франции его скитаний.

Вырвавшись из рук удерживателей, только благодаря тому что конь послушал ее тонких каблучков, Мальвази погоняла коня прямо через людей прорываясь к двери. Она видела.. что наверху дерутся, видела ужасный силуэт дяди и может быть только этот ужас помог ей прорваться через столько рук! На коне же она въехала в самые двери сильно пригнувшись и еще сильнее вцепившись, чтобы как ей казалось ее не срывали!…Она вскочила на коне на самую середину арены, где происходила схватка. Видя ее, она закричала вынимая из складок платья пистолет безвыстрельно стреляя в герцога, затем кидая им в его по-женски бессильно, и наконец падая, как конь поднес прямо перед ним. Спорада схватил ее крепко прижав к себе, чувствуя к этому безумную радость напополам даже с какими-то бурными половыми ощущениями к тому что так прижал к себе. Конь ушел с глаз, открыв Амендралехо /Франсуа/, то что и показывал страшно счастливый его враг. Поймавший его любимую и угрожавший ее прекрасной нежной шейке приставленным трезубцем.

Вот оно! Его спасение само пришло ему в руки!

— Я убью ее, только шелохнитесь!…Не медленно уходите! Все! Без всяких разговоров! Или мы продолжим над ее трупом!…

Растерянность сменилась тем что люди вынуждены были попятиться к выходу. Монсеньор уже ликовал торжествуя спасение: только стоит им всем выйти, а они отсюда уходили и последним пошел его одолетый враг… Но тут вдруг он Амендралехо. Остановился!…Что могло случиться? — пронеслось в мыслях Спорада в то же время чувствуя что что-то уже не так, что-то над рукой! Он с ужасом заметил что она вцепилась рукой в трезубец и отняла его в сторону. Он попытался выдернуть трезубец от нее, но рука на рукоятке оружия оказала слабое воздействие. Попытался скорее помочь себе второй рукой, но девушка схватилась крепко уже двумя руками, заставляя его мешкать с ней, когда его враг заметив это, уже ринулся на него!…Нырнув из под стегового удара плетью из стороны в сторону, Амендралехо с колен прицелился всадил концом меча в место единственно предоставившееся незащищенным кольчугой, незакрытой девушкой с самого боку под железные бляхи, рвя… Жуткий дичайший крик вырвался из Спорада обезумевшего от страшной боли, оглашая своим ревом все окрест и стоя, не могучи даже шелохнуться, замерев… Именно в этот момент и смогла Мальвази вырваться от него в сторону, а Амендралехо крутанув в нем клинок, дорывая последнее тоже отскочил, услышав новый душераздирающий рев… Склонившийся в корчах Монсеньор пошел конвульсивно задом назад, чувствуя что это уже не жизнь, ее больше не будет с таким всем порезанным, там где так ужасно больно… приткнувшись к краю бортика тыльными сторонами ног перевалился…, стал падать вниз, на широкий карниз над входом так и оставшись там лежать на спине, не спав вниз.

Амендралехо выглянув из-за края бортика вниз увидел как все еще живой Монсеньор смотрит на него вверх и даже поднял голову ненадолго. Взяв из кармана брелок с пластинкой маркированной: «номер 2», Амендралехо прикрепил ее к рукояти меча, и еле заметным направляющим движением скинул вниз, воткнув точно в горло. Все! Так кажется это должно было быть в отношении признания о той убиенной женщины.

Не в глумлении над телом убитого, но ради утихомиривания брани столкнул тело для убедительности вниз спасть. Испанцы победно закричали, снимая и подбрасывая шляпы вверх, а солдаты Монсеньора траурно сняли шлемы с голов в руки.

Сзади к Амендралехо, стоящему над обоими воинствами, и празднующими и скорбящими, вновь подбежала Мальвази и оттянула его с глаз врагов, чем вызвала взрыв хохота с обоих солдатских сторон. Всегда неравнодушно относящихся ко всему тому что исходит от женщин.

А внизу, валявшийся под крыльцом пьяный полковник Декабузино разбуженный этим приступом знакомого ему шума, видя столько солдат осведомился еле мямля:

— Монсеньор, а когда же в поход?…

Кровь капала на его ноги сверху с крыльцового навеса и потрогав ее на себе рукой, а так же и половив рукой на лету, домямлил слыша только себя в своей тишине, как бы окутанной отдаленным эхом гомона.

— У-у, кровите вы что-то?..

И прислонил голову снова к стенке.

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • приглашаем вас на карнавал *

Мальвази крепко еще испуганно прижавшись к любимому, боясь отпустить, уводила его, а кругом арестовывали приспешников дяди, и подошел к ним уводимый сеньор Бофаро, говоривший что-то ненужное, вздорное пустое:

— Прошу внимания, молодые люди! Вы только начинаете жить, жизнь вам кажется лучезарной — это не так! Жизнь бренна и чтобы отделаться от бренности нужно совершить что-нибудь великое. Провидение само дает вам в руки дело объединения разорванной страны! Пожалуйста, только пожелайте и вы будете владеть Италией до самой Гальской равнины! — расточал тот свое безумное красноречие.

— Если б это так просто было, отчего бы и не пожелать?…Только ведь до Гальской, как вы говорите равнины, идти придется как всегда по чьим-то трупам.

— Не философствуйте премного, это излишне! Машина запущенная Монсеньором легко без лишних жертв возьмет вам целую империю! Ведь подумайте. Рим будет вашим городом!

— Мы лучше съездим туда.

— Не упрямьтесь, — чуть не плача стоял Бофаро на своем, — Одумайтесь! Вы губите величайшее дело объединения такой страны!

— Значит Провидению еще не угодно чтобы наша великая страна опять встала. И я займусь лучше разборкой преждевременного.

— Сеньоры! — с мольбой обратился сеньор Бофаро к другим, — Не режьте без ножа! Возьмитесь! Вы же сильные люди! Только прикажите нам и мы положим к вашим ногам столько земель!…

А Мальвази уводила его, не желая слушать сего безумного человека и не хотя чтобы слушал он. Прижимая голову к его плечу и окружив обнимом рук через спину и грудь так и шла, никого и ничего не стесняясь, спускаясь по узкому проходу между рядов дружественно только настроенных людей и выходя наружу в плотное окружение провожающих их.

Справа шло разоружение, шлемы и оружие бросалось под надзором в кучу.

По пути слева им встретился граф Инфантадо, который блестяще разделался со своими противниками молниеносной атакой, смяв и пленив большой резервный отряд, а так же скинув за стены и обратив в бегство остальных. В казармах с пороховницами отдельными выстрелами велось еще слабое сопротивление.

— У вас тоже все? — спросил его Амендралехо.

— Как и у вас! У меня несколько сот пленных, куда их девать?

— Гоните к черту этих легионеров по домам! А сами со своими солдатами располагайтесь на их местах. Оставайтесь у нас сколько пожелаете. Приглашаю вас на карнавал! Я обещаю вам всем, что в Испанию вы вернетесь уставшими от празднеств!

— Ура-а!! — прокричала испанская солдатня вокруг, разнося приятную весть.

Правда какой мог быть ныне карнавал, время которого давно прошло?

Он и она продолжали медленно идти обнявшись, по траве уводя за собой остальных ко дворцу. Там на ступенях с краю их уже ждали приехавшие на карнавальное празднество Клементина, Виттили и Альбертик. Последние два друга, как только в них прошла надобность, побежали смотреть на войну, туда где еще стреляли, а оставившая их Клементина, радостно встретила Мальвази, поцеловав ее и тоже обняв, пойдя вместе с ней.

Перед входом в парадные двери к ним подбежал поваренок с маленьким соблазнительным тортом — чудом искусства кондитерской архитектуры и вручил им. Взяв торт Клементина, она же приняла ключи от указанной ей двери на надстроенной лестницей прямо в Центральной зале в самом углу, ведущей к двери гардеробной комнаты, наскоро приготовленной для уединения молодой пары, почему, чтобы не смущать их, зала та была пуста и тиха. Они зашли в нее, оставляя всех остальных за дверями закрывающимися за ними… как вдруг и тут опасность поджидавшая их-за дверной колонны метнулась на них с ножом!

— И если бы не крик Клементины, сразу же заметившей покушающуюся женщину, кто знает чем бы это могло кончиться? А так плачущая любовница Монсеньора, как от крика или от взглядов, остановилась с ножом высоко в руке перед самим Амендралехо и дала ему себя схватить по рукам, расплакавшись при виде счастливой пары, сама про себя почувствовав что это у нее не может уже быть. Именно это и остановило ее, давая расчувствоваться. Тоже любовь, но убитая вынужденно… Амендралехо держал ее по рукам, виновато растерявшись перед ее горестью, не зная что делать, а Мальвази сначала очень ее испугавшись, потом поддавшись ощущению ее горя, расчувствовалась к ней. Соболезнуя что так нужно было, она подошла к ней плачущей и обняла, сама прижавшись к ней как более высокой.

— Не жалей о нем! Это очень плохой человек. Ты бы никогда не была с ним счастлива. Все равно бы он бросил тебя. Ты найдёшь свою настоящую любовь, — жалела Мальвази ее, подбирая хоть какие-то слова и предупредила чтобы принявшие ее люди обошлись с ней мягко.

— Неужели это наконец-то все?! — вздохнула она свободно — Неужели сейчас после последнего этого, когда уже больше не должно было ничего угрожать, наконец-то наступило долгожданное время полного спокойствия за него? — она не верила и потому все еще за что-то боялась, как будто предчувствуя что им опять предстоит разойтись и опять потерять друг друга. Она с содроганием внутри вела его туда, куда вела их Клементина, думая об одном: только бы поскорее довести, сунуть его в укромное место, закрытое от всякой опасности… И точно! — предчувствиям ее суждено было сбыться, когда она уже подходила к лестнице, положив руку на перила… Но сейчас только это была ее вынужденная, не обойдимая женская необходимость, с которой справиться было не в ее состоянии — это было больше ее, так требовало положение, что Клементину стало нужно взять с собой, а его нельзя. Ее вновь начавшиеся болезненные осложнения, напоминали ей еще и о том, какие ужасные времена ей довелось пережить, находясь в чужих руках и будучи насильственно принуждена выкинуть из себя начало новой жизни неважно чьей, хотя конечно же не его…, экзекутирована для удобственности… Так или иначе, в общем сейчас она не могла быть с ним, и таинственно остановив его протянутой рукой, загадочно оттолкнула от себя — идти.

Его предложению охотно последовали, направившись вслед за ним к выходу. По выходу за двери на лестничную площадку под яркое солнце к ним подбежал посыльный сообщить:

— По дороге замечены целые полки, идут сюда!

Явствовало что снова предстоит в бой. Монсеньор в своих чарах еще долго им будет напоминать о себе своими делами.

— Так! — рявкнул граф д’Олон, заметивший намерение шевалье Франсуа, почувствовавшего из себя снова Амендралехо, — Никаких! Ты уже свое навоевался! Не дай Бог что с тобой случиться, нам всем траур на всю жизнь! Все это время омраченно воспоминаться будет. Мне даже сейчас ужасно жаль бедняжку княгиню, которой останется горевать всю жизнь. Нет, Франсуа, ни в коем случае, мне аж самому ужасно стало. Лучше самому погибнуть, но не видеть это!

— Ладно, я не стану принимать участие в бою с ними, но и вам не дам. Советую: отошлите к полковникам гонца от имени Монсеньора пригласить их на совещание, и все решится само собой здесь. О да, я вижу бегут еще с какими-то вестями от Главных ворот. Да не забудьте сменить караул на переправах… Но меня однако очень интересует чтобы могло быть там? Я даже вижу как-будто что-то знакомое. Надо быть там чтобы убедиться. Я там — вы здесь!

Главные ворота закрыли в преддверии появления на этом берегу не прошенных пришельцев после переправы вплавь. Амендралехо смотрел на то как сотня савойцев во главе с самим маркизом Рапалло подойдут к щитам ворот и остановятся в нерешительности, оставленные без внимания. Наконец сам губернатор решился постучать в молоток.

— Кто там? — изменяя голос простецки спросил Франсуа, до этого предупредивший испанцев хранить молчание.

— Маркиз Рапалло. Новый губернатор Сицилии!

— Таких не приглашали. В списках не значитесь!

— Откройте немедленно, перед вами губернатор!

— Так вы это оказывается серьезно, вы не маскарадный губернатор? — Чем докажете?

— Сейчас я тебе докажу! Так докажу — не захочешь! А ну открывай! — вскричал тот.

— Сеньоры заняты, больше не велели никому открывать. Придите завтра.

— Я тебе приду завтра! Ты что не видишь что со мной сотня савойских солдат? Сейчас прикажу вас штурмануть, а ну открывай, немедленно!

— Мокрые ваши солдатики. Пускай просохнут, тогда станет видно савойские они солдаты или маскарадные? И порох свой прежде не забудьте просушите, — продолжал издеваться сверху самоухахатываясь.

— А я понял с кем мне приходиться говорить. Не стыдно вам сеньор Амендралехо так относиться к старому человеку. Я ведь все-таки ваш губернатор и вам при мне жить!

— Видно это и в самом деле губернатор, раз несет такую околесицу, — глубокомысленно заметили сверху.

— А мы по-началу подумали что на объявленный карнавал начали сходиться ряженные.

И Амендралехо скорее сбежал вниз, приказавшим на ворота построиться в два ряда для встречи и открыть ворота. Сам же отбежал как можно дальше по дорожке, как раз к группе шедших сюда французов и в таковой делегации встретил появление маркиза Рапалло в раскрывшихся воротах.

Тот был верх учтивости, при встрече как совершенно позабыв только чтошнее, но Амендралехо напомнил:

— Однако вы сеньор губернатор промокли. Спеша к нам…

— Не подмачивайте меня больше, чем я есть! — мягко вспылил тот.

— Будете вы в состоянии пройти с нами сейчас осмотреть то что мы можем вам показать, это как раз то самое, о чем я вам говорил, — подцеплял маркиза Рапалло Амендралехо и так, и сяк.

— На счет своих штанов замечу вам это не тот случай, когда их мокроты можно стыдиться, тем более такому старому и стрелянному солдату как я, не в сравненье вам. Сеньор юнец. А что касается второй вашей поддевки, то я как видите предложение ваше все же принял, ибо я здесь.

— Только жаль запозднились, вы такое упустили, маркиз, мне жаль вас! Мы так мастерски разделали зверя в его же логове, что вы наверное сами могли видеть клочья от него в саду, спеша сюда. Пойдемте в самое нутро, вам покажут голову зверя.

Франсуа незаметно отправил одного человека в обход с просьбой снять тело Монсеньора, положить на носилки и пронести перед ними. По дороге они прошли еще одного убитого, лежавшего в офицерском мундире под кустами на что пришлось указать что здесь все было как на настоящей войне, особенно там где указали за кустами людей полегло на редкость много.

Оживленно беседуя маркиз Рапалло с Амендралехо подошли к форту на открытое ровное поле перед ним, начинавшееся после последних рядов зеленых кустов. Тело монсеньора Спорада покрытое с ног до головы запачканным белым на носилках проносилось перед прошедшими и сеньору губернатору естественно захотелось взглянуть на бездыханные останки того, что осталось от такого человека в течении столького времени составляющего кошмар и неопределенность новой власти. На то стоило взглянуть, отогнув полог краем шпаги в ножнах… Предстало жутковатое лицо покойника уже, подернутое пеленой трупного окоченения, посинелое и вытянувшееся. Покрывало, которым покойник был накрыт было расцвечено красно-коричневыми красками смерти.

— Эвон как вы его уделали, в нескольких местах, — заметил маркиз Рапалло и с брезгливостью отпрянул, показав унести поскорее с его глаз. — Видно намучил он вас что вы его так?

— Во Франции он лично принимал участие в убийстве моей матери.

— Стало быть вы француз?

— Вылитый. Давайте будем по-настоящему знакомы — шевалье Франсуа д’Обюссон. — протянул он руку и маркиз пожал ее.

Они прошли наверх сначала в залу, где состоялось последнее совещание и где проходили все подобные этому совещания, или просто встречи по разным военным делам. Там Франсуа прихватил с собой подзорный прибор, необходимый для того что он хотел показать маркизу стоя на крыше, и еще показал на столе карту Италии, на которую губернатор воззрился без искреннего удивления, но с наигранным, все-таки там явствовало о сметении его губернаторства и захваты священных земель Папы, новые отнимы земель севернее у Австрии до самых северных отрогов Аппенинских гор, и!..Свои ребята успели в шутку подрисовать удар жирной стрелкой по прибрежной лигурийской равнине по Генуе и вслед за тем прямым по Турину, удар имевший под прикрытием гор севернее большое стратегическое значение, ошеломил маркиза Рапалло и он с удовольствием согласился на предложение взять себе карту как реликвию.

Проводив сеньора губернатора и кто был с ним на открытый верх, шевалье Франсуа посмотрев в сторону дороги сам, дал посмотреть своему гостю на стоящие на дороге легионы, чем несколько даже смутил того от подобной неожиданности, особенно словами, в которых на первый взгляд таилось мало здравия.

— Ну, сеньор губернатор — теперь вы губернатор, мы сделали вас таковым. Теперь ваша работа покончить с наследием Монсеньора.

— Вы шевалье оставите перед моими силами такую задачу, что стоит мне только ее разрешить, я окажусь настоящем героем сегодняшнего дня, далеко затмив вашу победу.

— Я не пойму почему вы все думаете, и вы маркиз \перевел взгляд на того\ в том числе, что с этим обязательно нужно будет воевать?! Клянусь, и я более чем прав — этим полкам война на что нацелил их монсеньор Спорада не нужна, еще более чем даже вам, маркиз! Загляните-ка налево, сеньор маркиз. Та кучка людей, что вы видите у переправы это едущие к вам полковники. Покажите им мертвого Монсеньора, и наследие его станет вашим. Ну а что касается наследства, то оно лежит дожидается меня! — вызвал Франсуа взрыв громкого хохота у своих, сначала непонятный для маркиза Рапалло, пока он не вспомнил обо всем.

И еще извинившись за то что нужно будет покинуть гостя, Франсуа еще добавил напоследок что приглашает на праздники, не преминув еще раз ущипнуть:

— Если вы там не забудете у себя в Карини, завтра с раннего утра начинается карнавал. Вы очень нас обяжете своим присутствием! Я пойду прикажу чтобы полковников привели прямо к вам сюда! Так будет лучше.

Франсуа задержался не только по этому делу, но еще полчаса у него ушло на то, чтобы разослать гонцов в разных направлениях, чтобы собрать последних недостающих лиц, сыгравших свои роли в истории с ним.

Поэтому к ней он вернулся не скоро и не сразу, когда в Центральной зале уже забыли о их уединении, там было много народу, готовящегося к праздничной вечеринке по случаю новых, куда более добрых хозяев. Ставили столы, накрывали столовые ряды различными приготовлениями, пока кушанья еще готовились, дворцовая челядь пребывала в радостном оживлении. Бывший комендант дворца Метроне, ныне ощущавший себя вновь в этой должности и даже немного покомандовавший над толстыми кухарками, сейчас пел всем под гитару свое знаменитое:

Пригласил монах монашку!

Поиграть с ним в шашки!

…………………

Понравилась мяснику блондинка

Замечательная грудинка

Ой-ёей, замечательный филей.

Было слышно за дверями шаловливую скабезность Метроне, рассмешившую служанок:

— Что-то там мракуют в углах так тихо? Наверное нового хозяина Сан-Вито? Через девять месяцев узнаем!

— Ты меня долго еще выставлять на пронос будешь? — ласково спросила она к нему ластясь после.

Они не смогли выйти на торжественную вечеринку посвященную славной победе, на которую собрались в основном только французы для большей удобности как свои, и потому торжество получилось очень неполным, но домашним. Завтра был объявлен карнавал!

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • пир на весь мир *

Отгремели карнавальные празднества, с участием многих именитых гостей, только ввиду того что на них присутствовал новый губернатор. Они продолжились пышными церемониями венчания и трехдневных пышных свадеб. Наконец-то в жизни произошло то что их спросили у алтаря в порядке венчания: — «согласна ли ты…, и согласен ли ты взять в жены…». «Нарекаю вас мужем и женой».

И вот под вечер третьего дня, когда все уже устали от праздного времяпрепровождения, а гости уже почти все разъехались, оставив всех своих, бывших к этому дню всех в сборе: Центральная зала после всего прошедшего была непригодна к использованию, поэтому шевалье Франсуа собрал всех, близко ему знакомых за один длинный ряд столов в Задней зале, соединяющийся узкими коридорами с башней. Задняя зала вообще была намного поуже огромной Центральной залы, от обстрелов близко гранича с расставленными в ряд близко по стенам софами с сопутствующими предметами мебели, поэтому чувствовалась домашняя скученность и здесь было пребывать намного приятней, чем там.

Присутствующие рассажены были так что ближайшие места к торцу длинного стола, где стоял устроитель сего сугубо личного торжества занимали самые близкие друзья и знакомые в строгом порядке очередности. Прежде всего по самому ярко вошедшему в память последнему, ближе остальных сидели участники самой последней заключительной части его длинной истории связанной с князем де Бутера и графом Инфантадо, самое деятельное участие которых решило исход.

За ними по одну сторону сидели проходцы по дебрям Магриба, бей Хусейнид со своей Фейзурь, дальше поочередно напарники по сидению в повозке: Бабрак, Куасси-Ба, Малик, потом молодожены Григорий и Рита, принц Раджкот, Степан.

Напротив их шла вилла Монтанья-Гранде с малышом Детто, девушками, дуэньей, Марселиной объявленной для пресечения безжалостных пересудов с низу французской шпионкой и своим французом Сержем, за которым сидел сыщик Вирнике, Пакетти, который сидел насуплено.

Мальвази конечно же сидела рядом с ним на краю короткой торцовой стороны стола. Она занимала конечно особое положение изо всех находящихся к ней, куда относились так же конюх Вампа, по рассказам проведший ему коня в ту самую первую ночь когда он вынужден был бежать через лаз. Так же к ней имела самое прямое отношение белянка Клементина с графом Альбертиком, молочным братцем Виттили, комендантом Метроне и библиотекарем Педро. Прибился еще к ним Лучано вместе с хозяином постоялого двора Маленький рай. Была и старая тетка Диана, вовсе дальше сидели малопамятные французы в полном составе, вместе со всеми своими девками, начиная от графа д’Олона, де Ферран, доктор. На противоположном торце аббат Витербо, Рено, Фернандо, Баскет, и многие другие, про каждого из которых он знал теперь ту или иную рассказанную деталь, а то и целый случай. Так нужно было делать чтобы оживлять ушедшую память той прежней ушедшей как в никуда жизни, заменившись на настоящую новую с новыми реалиями перебывания на востоке и обучения духовным практикам ухватывания расстроенной внутренней душевности и утрясания до оздоровительности. Он не просто обучился, но почувствовал в себе подобные способности в связи со своими потерями как проявившимися в компенсацию. Он даже и стал замечать мучающихся тем людей, вот как и завёл духовные знакомства с большим тунисским князем.

После нескольких дней проведенных с новыми старыми друзьями и одной утренней поездке в Шандади Франсуа чувствовал себя уверенно, как и не терял свою память и голова всегда была у него на месте. Но удар есть удар и он даже о себе не мог толком ничего рассказать, после долгого беспамятства и нахождения себя.

Сейчас Франсуа все обрел, многое напомнил или прояснил. Он стоял во главе стола с поднятым бокалом легкого вина, держа его так все на поднятой руке не зная что сказать, не решался высказатся?

Рядом с ним сидела его уже жена, слегка уже перебравшая с горячительным и потому ее ожидание смотрелось со стороны особенно мило, так как оказывается во хмелю была особенно миловидна.

— Я вас собрал. Друзья мои, чтобы сделать одно важное объявление в моей жизни… Все мои приключения наконец-то кончились и я могу пообещать своей милой жене, что ей больше не придется обо мне беспокоиться, я остепеняюсь как подобает князю, а на прощание уходящей жизни могу лишь заверить что я в душе останусь навсегда тем кем был. Моя история неожиданно начавшаяся с приезда месье Рено в наш родовой замок, ныне подошла к своему счастливому концу. Давайте выпьем за это и пошлем все приключения к черту! Аминь.

{background:transparent;} {background:transparent;}

  • всё хорошо, что хорошо кончается *

Но всякая история со своим началом и концом имеет в свою очередь свою историю часто выражающуюся доходящими совершенно неожиданно отголосками. Не успели некоторые допить как по приказу хлопками в залу усилиями нескольких носильщиков внесли большую кабину, открыв которую, выпустили коня Фарлэпа, присланного султаном Марокко им вослед. Бедный хромоногий конь умиленно вышагивал навстречу вышедшему за ним хозяину, вызывая у знавших его сожаление и восхищение.

При встрече он жадно ловил хозяйские ласки, но вырвался по зову старой привычки и с дурным ржанием вляпался вытянутым языком под зад садившейся Риты…

{background:transparent;} {background:transparent;}

Оглавление

роман «Франсуа и Мальвази”

Книга IV. Этот Амендралехо

Часть I. Revolution

  • бушует людей океан, ревут пересудов волны *

  • Турфароллова чистка от «стоящих» *

*переговоры с бывшим ничтожеством,

простое предложение *

  • с глазу на глаз *

  • зажигательная речь *

Часть II. Вылитая Копия

Часть III. В Дебрях Магриба

  • море по колено *

Галит

  • Алжир*

за решеткой в темнице сырой

потемки

рандеву

Нирвана

по горам — по долам

нашла коса на камень

как женщина женщине

ханум

день и ночь

пятнадцать ночей

Марокко, ее облик, история, жизнь

балаган приехал

заморские гости

марабуты

мазар

нездешний отец

султан

драконово логово

прожект в жизнь

шершелляфам

бывают в жизни огорчения

гнев на милость

солнце всем на планете — одинаково светит

  • галопом по европам *

  • прости-прощай *

Часть IV. На вилле Монтанья-Гранде

  • доверенное лицо *

  • на вилле *

  • селяви *

  • поматросить-и-бросить *

  • торжество на прудах *

  • скотинка с едалом *

  • обрыв и прорва *

  • отдать богу душу *

  • ошибка молодости * безгрешных не знает природа *

* без женщин жить нельзя на свете — нет!* там где не может черт — туда женщину пошлет!*

  • герой сегодняшнего дня *

  • собака на сене *

  • тет-а-тет *

  • ищите и обрящете *

  • события из ряда вон выходящие * мастер своего дела *

  • по девочкам * как здорово на свете жить *

  • интереса ради *

  • вывод на чистую воду * на воре и шапка горит *

  • все хорошо прекрасная маркиза*

Часть V. Второй Франсуа

  • вера, надежда, любовь *

  • revolution *

  • встреча старых друзей*

  • сапог европы *

  • удар ниже пояса *

  • приглашаем вас на карнавал *

  • пир на весь мир *

  • всё хорошо, что хорошо кончается *

Эпилог


Сицилия из рук в руки. (Из романа "Франсуа и М

Разменной монетой называли такие итальянские владения переходившие в игре сильных держав меж собой. И именно поэтому ввиду такой заброшенности и оставленности на тех землях возникали такие личности, которые вполне могли бы стать королями и даже величались как короли даже до самых поздних недавних времен. Отсюда все возникшие страсти и чаяния по накатанной дилемме человека сильного со слабой государственностью.

  • ISBN: 9781370713103
  • Author: Andrei Kolomiets
  • Published: 2016-09-19 21:05:22
  • Words: 35175
Сицилия из рук в руки. (Из романа Сицилия из рук в руки. (Из романа